Зеница ока. Вместо мемуаров
Пресечение течения воды сродни пресечению времени.
Остановка мгновения жизни перед мгновеньем конца.
Фараона Первая Конная приподнимается в стремени,
И на пиках вздымается тело камикадзе-гонца.
Гром колес за спиной, перед нами морская пучина.
Мощный ветер с Востока, неверие наше рассей!
Тот, кто верит в Творца, не убоится почина!
И со старческой мощью стал в воду входить Моисей.
Расступается море, и толпы спускаются в прорву.
Голубой коридор непомерно глубок и высок.
И судьба, и поклажа, все поделено поровну.
Фараонской пощады не жди, и открыт для раненья висок.
Мы проходим по дну, перед нами фантомы и миги,
Что зарылись здесь в ил на исходе Судного дня.
Не пошлет ли за нами египетский вождь свои колымаги,
Не откроется ль нам на пути темная западня?
Волны ходят по краю синеющей охры,
Разворачивается в небе грома раскат,
И взирают на нас из-за стен красноморских
Сонмы чудищ морских, и акула, и скат.
Что уж говорить о себе самом с моей рязанщиной и богемщиной, со всеми еврейскими анекдотами, которые нашу братию окружали, с нашим тяготением к Западу, с космополитизмом литературных вкусов; ночевало ли где-нибудь там рядом мое «еврейство»? Желтая звезда гетто, символ юдоли, вызывала судорогу униженности, подъем сострадания, стыд бессилия, и только Израиль сменил ее цвет на непреклонность голубого с белым.
Блуждая с бывшим магнитогорским артистом Женей Терлецким вдоль берега Мертвого моря, я видел над красновато-бурой пустыней военные флагштоки и под ними веселых солдат Армии Обороны. Однажды, из-за бугра, прямо над нашими головами явились четыре перехватчика и мгновенно, разойдясь парами, зареактивились в поднебесье. Больше уж никогда не позволим вести народ миллионами на молчаливый убой.
Примерно такое же чувство возникало у меня и по отношению к моей «русскости» в августе 1991 года, и в августе 1993-го, когда я отмечал свой шестьдесят первый день рождения, двигаясь в «демократической колонне» от Арбата к Москве-реке.
Облака летят по темному небу. На площади и на стенах стоят караулы автоматчиков, высокие парни в лиловых беретах, дивизия «Гелави». Слышно, как некоторые из них обмениваются русскими хохмами: новые израильтяне из СНГ. Группами проходят хасиды с развевающимися косичками, «книжники и фарисеи», вышедшие из еврейских гетто, где их отцов и матерей подвергали распятию титаны Валгаллы. Черными шляпами, чулками и пейсами обособляясь от всех, они несут в себе мечту о Мессии, говорящем на идиш.
Снова мусульманский квартал, где испокон веков в базарные часы торгуют всем чем угодно на ассарии, драхмы, дидрахмы, статиры и динарии, а также на израильские шекели и по кредитным карточкам на любую валюту.
Экскурсия
Перед открытием к воротам Гефсиманского сада подъехали два фургона, груженных христианскими сувенирами, изготовленными на «территориях». Две большие группы ждали поблизости, в одной из них гид говорил по-русски. Араб в плаще с погончиками и в куфии — сущий Арафат — подошел ко мне и завязал разговор. Оказалось, что он хорошо знает Вашингтон, его брат держит там ресторан на Калверт, прямо за мостом Дюка Эллингтона. Хотите, я вам тут все покажу? Нет, нет, спасибо, я бы лучше один. Ворота открылись, и в сад вошла толпа, числом, должно быть, не менее, чем та, что пришла в ту ночь за Иисусом. Фред — так представился мой собеседник — оказался рядом со мной и стал объяснять по-английски: «Этим маслинам больше двух тысяч лет, но они до сих пор плодоносят». Был серый, но бодрый январский день, толпа оживленно заходила в храм, воздвигнутый над камнем, на котором скорбел Иисус. В храме Фред на несколько минут отдалился, очевидно, для того, чтобы дать мне сосредоточиться. Я попытался. Рядом приглушенно звучали немецкий и русский гиды. В глубине несколько голосов нежно запели что-то на неземном языке. Я оглянулся: там стояла тесно группа японских католических монашек.
После храма Фред показал мне дорогу в пещеру, где Господь был взят ночным караулом. С тем же успехом я и сам бы эту пещеру нашел на туристском маршруте. Там пожилой доминиканец читал Святую книгу. Свет обильный спадал со стен из тонких, длинных трубок. Старшой того ночного караула мечтал, быть может, о такой подсветке: не пришлось бы прибегать к не очень чистой мере опознания.
Подоспела новая туристская волна, мы поднялись наверх, чтобы тут же снова спуститься, на этот раз в храм Вознесения Богородицы. Там уже молились японки, и все входящие энергично покупали крестики и четки, чтобы освятить у алтаря. Я подумал, что этот туристский бизнес в Гефсимании отнюдь не святотатство, но лишь ребяческая возня у подножия гигантского столба света. Царь Небесный! Снова пришла какая-то мимолетная экзальтация, может быть, сродни той, что вызывали у себя теософы, только мгновенная. Мне показалось, что это редкое чувство возникло не вопреки туристским толпам, но не без их помощи. Быть может, если каждого спросить, каждый бы и ответил: да, пролетело что-то неназываемое.
Фред оказался интересным собеседником. По дороге к арабской слободе, где я оставил свой «Фиат», он говорил:
— Мы все здесь можем жить в мире. Особенно мы с евреями. У нас хоть и разные матери, но один отец. Наши храмы стоят дверь в дверь. В Пещере Патриархов мы часто молимся вместе. Им только надо признать, что и мы, и они — ханаане. Они уходили и приходили, а мы, другое ханаанское племя, никуда отсюда не уходили, пережили всех завоевателей.
— Это для меня ново, — сказал я.
Мясистый нос Фреда — на самом деле его имя, конечно, Халид Максуд или что-нибудь в этом роде — покачивался доверительно, однако хитроватые, тяжеловатые глаза вроде бы совсем не покачивались вслед за носом.
— Хотите, Василий, я покажу вам Вифлеем? Это совсем недалеко отсюда.
— А нас там камнями не забросают? — спросил я.
— Со мной вы в полной безопасности, — сказал он и вздохнул. — Эти камни! Что делать, религиозная традиция. — Он снова покивал носом. — Это идет от ритуала «хаджи» в Мекке. Забрасывание камнями нечистой силы.
Признаться, этот аспект «интифады» был мне неведом.
— Значит, сыновья Агари считают сыновей Сарры нечистой силой?
— Это не совсем так. Все слишком сложно.
Он посмотрел искоса каким-то странным оценивающим взглядом. Что это он так ко мне привязался?
— Ведь вы христианин, Василий? Христианам нужно знать, что Магомет был предсказан Иисусом, которого мы называем Иса, но вообще-то он существовал задолго до возникновения рода людского в виде светящейся точки.
— Как это прекрасно, — сказал я. — Религии вообще прекрасны, хотя в иных интерпретациях есть нечто чудовищное.
— Ислам прекрасен! — тут же вставил он.
— Воистину прекрасен! — подтвердил я. — Дивные записи, восхитительная литература! Великолепные образы, чеканный медный фон! Демоны и ангелы опускаются и взлетают. Вздымается чудовищный Даджжал. Завывают джинны и шайтаны. Поют пэри и гурии. Самое прекрасное, что после ночи утех гурии восстанавливают свою девственность.
Нос его более не покачивался. Затвердев, он торчал в сторону. Губастая улыбка образовала подобие цветка.