"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
Эя повернула голосу и посмотрела на него. В ее глазах не было ни намека на мягкость. Маати выпрямился и нахмурился. В груди расцвел гнев, но он не мог сказать, почему или на кого.
— Почему тебе так важно, — спросила Эя, — чтобы все, что она делает, была правильным?
И с почти физическим ощущением Маати понял то, на что пытался месяцами не обращать внимание. Волна головокружения накрыла его, но он заставил себя говорить:
— Потому что она не должна была становиться поэтом. Она слишком молодая, слишком злая и почти сумасшедшая. А этот зверь на ее коленях? Мы дали его ей.
Испуганное выражение появилось на лице Эи и почти мгновенно исчезло; его место заняли смирение и усталость. Она поцеловала Маати в щеку. Они стояли вместе, клочок тишины посреди урагана. Он сказал то, что она и так знала, и она, как и он, хотела бы, чтобы это было неправдой.
Большая Кае и Маленькая Кае скрытно приготовили повозку и лошадей. Пока постоялый двор и каждый человек в округе приходили отдать честь ребенку, матери и целителю, Ирит и Маати собирали вещи. Эя следила за тем, чтобы вино лилось рекой, и, ближе к концу праздника, примешала к нему некоторые травы.
До рассвета оставалось еще четыре ладони, когда они, наконец-то, сбежали. Маати и Эя управляли повозкой. Большая Кае ехала впереди, ведя в поводу запасных лошадей. Остальные спали в повозке, истощенные тела лежали между ящиками и мешками. Луна уже встала, дорога перед ними была черной и лишенной ориентиров, не считая указывающего путь факела Большой Кае. Туман поредел, но сильный холод заставил Маати натянуть плащ поглубже. Его глаза хотели только одного — закрыться.
— Мы можем добраться до реки за семь дней, если будет ехать и по ночам. Хотя Большая Кае будет против, из-за лошадей, — сказал Маати.
— Я тоже буду против, из-за тебя, — сказала Эя. — Именно поэтому я пытаюсь сделать путешествие спокойным.
— Я замечательно себя чувствую. Я доживу до Утани и буду жить еще много лет, увидишь. — Он вздохнул. От истощения мясо, казалось, стекло с костей. — Увидишь.
— Ползи внутрь, — сказал Эя. — Отдохни. Я могу править одна.
— Ты заснешь, — возразил Маати.
— Тогда я использую тебя как подушку, дядя. Я замечательно себя чувствую. Иди.
Он оглянулся. Ирит приготовила для него место — два толстых шерстяных одеяла. В полной темноте он не мог их видеть, но знал, что они там. Ему хотелось только одного — бухнуться туда и дать этому сломанному миру на какое-то время растаять. Но он не мог. Еще нет.
— Эя-кя, — тихо сказал он. — О твоем пленении. О Ранящем…
Она повернулась к нему, тень к тени. Он наклонился к ней поближе и заговорил так тихо, как мог, но и так, чтобы она услышала его, несмотря на стук копыт по камню:
— Ты хорошо знаешь грамматику. Помнишь все наизусть?
— Конечно, — сказала она.
— Ты можешь провести пленение, не записывая его? Обычно пишут, как и сделала Ванджит-тя. Это помогает не сбиваться, но можно и без этого. Ты сможешь?
— Не знаю, — ответила Эя. — Возможно. Никогда не думала об этом. Но почему?..
— Мы отложим твое пленение, — сказал Маати. — Пока ты не будешь уверена, что сможешь его сделать, не заглядывая в текст.
Эя какое-то время молчала. Чьи-то крылья затрепетали в воздухе.
— Что ты хочешь сказать? — спросила Эя, слова прозвучали тихо, отрывисто и четко. Маати свел ладони вместе и сжал их. Суставы уже давно болели, сейчас зачесался старый шрам на животе от удара кинжалом, как всегда, когда он слишком сильно уставал.
— Если во время пленения с тобой что-то случится и ты не сможешь видеть, — сказал Маати. — Если ты ослепнешь, когда начнешь… ты будешь знать слова и мысли достаточно хорошо, чтобы удержать их в памяти. Не поскользнуться.
— Не заплатить цену, — сказала Эя. Цена, как они оба знали, — смерть. Мгновением позже Эя добавила: — Она это сделает?
— Не знаю, — сказал Маати. — Я больше ничего не знаю. Но будь готова, что сделает.
Эя слегка натянула поводья, шаг лошадей изменился, повозка покатилась более плавно. Она ничего не сказала, и Маати представил себе, что тишина задумалась. Он осторожно сдвинулся назад, повернулся и скользнул на свое спальное место. Шерстяные одеяла лежали там, где он их помнил. Пробираясь сквозь тьму, он вспомнил, как, ослепленный, пробирался на ощупь вдоль стены, и сказал себе, что дрожит только от утреннего холода.
Колебания повозки стали напоминать покачивания корабля или люльки. Маати расслабился, его сознание ускользало. Он почувствовал, как его тело тонет в досках под ним, услышал треск и громыхание колес. Сердце билось медленно и ровно, как барабан на постоялом дворе. Судя по звуку, оно было здоровым.
На самом краю сна, он представил себе, что способен двигаться между пространствами и пронзать мир, и в один шаг оказался рядом с Отой-кво. Он вообразил гнев, страх и бессилие Оты. Эту фантазию Маати культивировал много лет, и привычно прошел через все ее стадии. Вот Маати объявляет себя поэтом, представляет женскую грамматику и андата. Униженный Ота бормочет извинения и скромно удивляется, что мир вокруг стал нормальным. Долгие годы Маати вел себя к этому мгновению. Он пожертвовал десятью женщинами, каждая из которых заплатила страшную цену за неудачное пленение.
Сейчас он рассматривал эту фантазию так, словно ее придумал кто-то другой. Бесстрастно, холодно, вдумчиво. Он не чувствовал ничего — ни разочарования, ни сожаления, ни надежды. Словно он опять стал мальчиком и подошел к переливающемуся насекомому, насаженному на булавку. Очаровательному, великолепному и опасному.
Почти заснув, он не чувствовал, как крохотное тельце медленно подбирается к нему, пока оно почти не оказалось у него в руках. С рефлексом человека, который нянчил младенца — давно не использованным, но не забытым, — он прижал ребенка к себе.
— Ты должен убить ее, — прошептал тот.
Глава 21
Ота стоял на развалинах западного сада школы. Полстолетия назад он стоял на том же месте, крича на мальчиков не старше десяти зим. Унижая их. Именно здесь, в приступе мальчишеского гнева, он заставил маленького мальчика есть землю. Тогда ему было двенадцать, но он помнил все с резкой ясностью, помнил юные глаза Маати и руки с волдырями, слезы и извинения. С этого происшествия началась карьера Маати, как поэта, и закончилась его собственная.
Каменные стены школы оказались ниже, чем он помнил. С другой стороны, вороны, сидевшие на сильных голых ветвях деревьях, были знакомы, как враги в детстве. Мальчиком он ненавидел это место. Оно изменилось, как и он сам, но ненависть никуда не делась.
Ашти Бег рассказала им о тайной школе Маати. О причастности Эи и остальных. О двух женщинах, по имени Кае, и еще одной — доверенной подруге Ашти Бег, — по имени Ирит. И о новом поэте, Ванджит. Ашти Бег сбежала из школы, спасаясь от невероятно опасного поэта и мнимого ребенка, андата Слепота. Он же Ясность-Зрения.
Через три дня после того, как Эя оставила ее в одном из предместий, она, без всякого предупреждения, потеряла зрение. Ванджит отомстила ей за выдуманное пренебрежение. Пылающая местью Ашти Бег предложила привести Оту к ним всем. Под покровом ночи, если он хочет.
Не было необходимости. Ота знал дорогу.
Стражники пошли первыми, незаметно выскочив из маленького укрытия, которое смогли найти. Но они не нашли никаких признаков жизни, и обнаружили только саму школу — чистую, починенную, ухоженную и пустую. Они опоздали, ветер и снег стерли все следы того, куда направились Маати, Эя и другие женщины. Включая нового поэта.
Идаан вышла из здания и решительно пошла к нему. Ота видел еле заметные клубы ее дыхания. Он принял позу приветствия. Она казалось слишком официальной, но он не смог придумать подходящей и не хотел говорить.
— Они, похоже, уехали до того, как ты приехал в Патай, — сказала Идаан. — И они почти ничего не оставили. Несколько кувшинов с солеными орехами и сухой сыр. В остальном все соответствует тому, что рассказала Ашти. Кто-то был здесь в течение нескольких месяцев. Кухню активно использовали. Могилы еще свежие.