"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
С каждым словом ужас Идаан ослабевал. Печаль и сожаление не уходили, но мрачное, пожирающее душу отчаяние становилось из черного серым. Когда рассказ иссяк, птицы за окнами начали выводить свои трели. Скоро рассветет. Рассвет все-таки наступит.
Идаан вздохнула:
— Я говорила дольше, чем ты думал.
— Ты многое сказала, — отозвался Семай.
Идаан села и отвела волосы с лица. Семай не шелохнулся.
— Хиами сказала мне перед отъездом: если хочешь стать хаем, надо разучиться любить. Теперь я понимаю, почему. Но со мной все вышло по-другому. Спасибо тебе, Семай-кя.
— За что?
— За то, что ты любишь меня. За то, что меня защищаешь. Я не знала, что должна была все тебе рассказать. Я просто… не выдерживала. Теперь ты понимаешь.
— Да.
— Ты злишься на меня?
— Конечно, нет.
— Ужасаешься?
Семай пошевелился. Молчание затянулось. Сердце Идаан болело сильнее с каждым ударом.
— Я люблю тебя, Идаан, — сказал Семай наконец, и Идаан снова расплакалась — не радостно, однако, быть может, с облегчением.
Она нашла Семая на ощупь, обняла, начала целовать.
От близости слов она повела его к близости тела. Семай отвечал ей почти неохотно, словно боялся, что телесная любовь разрушит более глубокое единение. Но Идаан увлекла его в постель, раскрыла свои и его одежды и ласкала его до тех пор, пока все сомнения Семая не растворились. Идаан была легкой, невесомой, почти как во сне.
Потом она уютно устроилась в его объятьях. Ей было так спокойно, как не было уже много лет. Солнечные лучи коснулись ставен, и Идаан постепенно заснула.
13
Подземелье Мати само по себе было как город. С ходом времени оно манило Оту все больше и больше. Синдзя и Амиит пытались удержать его на складе Дома Сая, но Ота воспользовался своей властью. Провести пару часов в заброшенных коридорах, рассудил он, не так рискованно, как день за днем сходить с ума в четырех стенах.
Правда, Синдзя навязал ему охранника.
Ота ожидал темноты и тишины — пустые огромные залы, сухие водостоки, — а поразила его красота. То перед ним простиралась широкая площадка камня, гладкого, как песок на пляже, то вставали колонны, изящные, словно рулоны шелка. Один коридор привел его в баню, закрытую на лето, но пропахшую кедром и сосновой смолой.
Даже когда Ота вернулся на склад, к знакомым голосам и лицам, его мысли еще бродили по темным коридорам и галереям, перед глазами вставали образы комнат, залитых белым светом тысячи свечей — то ли плод воображения, то ли воспоминание.
Резкий стук привел его в себя. Дверь распахнулась. Вошли Амиит и Синдзя, оживленно что-то обсуждая. На лице Синдзи было написано легкое раздражение. Амиит, как показалось Оте, выглядел обеспокоенным.
— Это все усугубит, — сказал Амиит.
— Мы выиграем время. И на Оту-тя никто не подумает. Все уверены, что он мертв.
— Тогда его обвинят, как только узнают, что он жив, — ответил Амиит и повернулся к Оте. — Синдзя хочет убить главу какого-нибудь высокого семейства, чтобы замедлить работу Совета.
— Нет, — возразил Ота. — Я не привык проливать кровь и привыкать не хочу…
— Все равно люди не поверят, — сказал Синдзя. — Если тебя и так, и так будут обвинять, можно хотя бы извлечь из этого выгоду.
— Если я останусь чист, будет проще убедить их в моей невиновности после. В одно и то же место могут вести разные дороги. Есть ли иные способы помешать Совету, не проделывая в людях дырок?
Синдзя нахмурился, задвигал глазами, словно читал невидимую книгу. На его лице возникла улыбка.
— Возможно… Я подумаю.
С позой окончания разговора Синдзя удалился. Амиит, вздохнув, сел в одно из кресел.
— Что слышно?
— Камау и Ваунани ведут переговоры, — сказал Ота. — Почти каждая встреча кончается потасовкой. Лоия, Бентани и Койра тихо, и, насколько я вижу, независимо друг от друга поддерживают Ваунёги.
— У всех договора с гальтами. А остальные?
— Из семей, которые мы знаем? Никто не выступил против. И никто — за, по крайней мере в открытую.
— Все должно кипеть, — вздохнул Амиит. — Они должны ссориться, искать новых сторонников. Каждый миг должны возникать и разрушаться союзы. Слишком все тихо.
— Это если борются за престол по-настоящему. Если решение уже принято, все выглядит именно так.
— Да. Иногда я предпочел бы ошибаться. От поэта есть новости?
Ота покачал головой и сел. Потом снова встал.
Когда Маати ушел с их первой встречи, Ота не сомневался, что убедил его и поэт их не предаст. Жаль только, что тогда Ота не привел свои мысли в порядок. Поддался чувствам и больше заботился о своей лжи про сына Лиат, чем о чем-либо еще. С тех пор у него было время подумать, и на волю вылетел целый рой других поводов для беспокойства. Сегодня он лег спать за половину свечи: составлял список всего, что необходимо учесть в дальнейшем. Спокойней ему не стало.
— Ожидание всегда дается трудно, — заметил Амиит. — Тебе, небось, кажется, что ты снова в башне.
— Там было проще. По крайней мере я знал, что будет дальше. Как я хочу отсюда выйти! Если бы я мог слушать самих людей… За полвечера в подходящей чайной я выведал бы больше, чем за дни сидения тут. Да, на нас работают лучшие люди Сиянти. Но знакомиться с чужими донесениями — не то, что узнавать самому.
— В том-то и состоит большая часть моей работы — догадаться об истине по десятку противоречивых донесений. Это нужно уметь. Поупражняешься.
— Если все хорошо кончится, — сказал Ота.
— Да, — согласился Амиит. — Если хорошо кончится.
Ота наполнил оловянную кружку водой из каменного графина и снова сел. Вода была теплой, на дне виднелся тонкий слой песка. Ота пожалел, что это не вино, но тут же оттолкнул от себя эту мысль. Сейчас ему как никогда в жизни надо быть трезвым. И все же тревога росла. Он поднял глаза и встретился с вопросительным взглядом Амиита.
— Нужно составить план на случай провала, — сказал Ота. — Если все затеяли Ваунёги и Совет даст им власть, они отмоются от любых преступлении. А семьи, которые оказали им поддержку, получат деньги за молчание. Если выяснится, что Даая Ваунёги убил хая ради возвышения сына, а половина семей утхайема взяла за его поддержку деньги, виноваты окажутся они все. И тогда не будет иметь значения, что я прав.
— Еще есть время, — возразил Амиит, но отвел глаза.
— А что случится, если нас постигнет неудача?
— По обстоятельствам. Если нас обнаружат до того, как мы вступим в игру, всех перебьют. Если Адру успеют назвать хаем, мы попытаемся незаметно сбежать.
— Ты позаботишься о Киян?
Амиит улыбнулся.
— Я надеюсь помочь тебе самому выполнить этот долг.
— А если не выйдет?
— Тогда конечно. При условии, что останусь в живых.
Снова постучали. Открылась дверь, и вошел какой-то юноша. Ота узнал его по собраниям в Доме Сиянти, но имени не вспомнил.
— Идет поэт, — сообщил юноша.
Амиит поднялся, принял позу, какой прощаются друзья, и ушел. Молодой человек последовал за ним, и дверь осталась приоткрытой, Ота допил воду; песок застрял в горле.
Маати вошел медленно. В его лице и движениях угадывалась робость, как у человека, который сейчас услышит весть, несущую добро, зло или нечто невообразимое, отчего добро и зло смешаются так, что нельзя их будет расцепить. Ота жестом указал на дверь, и Маати ее закрыл.
— Ты посылал за мной? — спросил Маати. — Опасная привычка, Ота-кво.
— Знаю… Прошу, садись. Я тут думал… О том, что делать, если все пойдет плохо.
— Если ты потерпишь неудачу?
— Я хочу подготовиться ко всему. Прошлой ночью мы с Киян говорили, и мне кое-что пришло в голову. Найит? Так его зовут, верно? Вашего с Лиат сына?
Выражение лица Маати было отстраненным и обманчиво спокойным, но в его холодном взгляде Ота видел боль.
— И что?
— Он не должен быть моим сыном. Что бы ни случилось, он твой.
— Если ты не займешь место своего отца…