Искатель. 1993. Выпуск №6
Жилище пока безмолвствует. На ногах лишь кухарка. И зря, учитывая качество ее стряпни.
Я иду под окно Берю, бикоз в нем горит свет. Подбираю камешек и ловко пуляю им в стекло. Ряшка Толстого не заставляет себя долго ждать. Я прикладываю палец перпендикулярно к губам и делаю ему знак валить вниз.
Жду его на бельведере замка. Вокруг вековые деревья с величественными кронами. Отсюда открывается изумительная панорама: передо мной гладь озера и волнистый силуэт окрестных холмов. Этот шотландский пейзаж поэтичен, сдержан и меланхоличен. В зарослях камыша, окаймляющего озеро, резвятся дикие гуси.
Появляется Берюрье Храбрый, на ходу застегивая ширинку. На нем рыбацкие сапоги и старый позеленевший шляпой. Под мышкой он держит удочки, а деснами жует свой первый за день пелик.
— Уже на ногах? — удивляется он.
— Ты идешь на рыбалку? — спрашиваю я.
— Нет, это я иду на рыбалку, — говорит Громила.
И давай ржать.
— Как в том анекдоте о глухом, да, дружище?
У него сегодня хорошее настроение. Никаких следов похмелья. Он свеж, как форель, которую надеется поймать. Свеж, если забыть о щетине, нечистоплотности, налитых кровью глазах.
— Слушай, — шепчет он, — как ты смог свалить из этой хаты? Ведь дверища заложена стулом.
— Я превратился в призрак, как один мой знакомый балабол, и легко прошел сквозь стены.
Он пожимает своими замечательными плечами безработного грузчика.
— Не вешай мне на уши лапшу. Ты думаешь, что из-за твоего чувственного амура я потеряю чувство юмора?
Довольный своим каламбуром (результат содружества Пегаса и крестьянской телеги), он подпускает в утренний воздух немного интимного аромата и вздыхает.
— Я бы с удовольствием тяпнул какавы перед рыбалкой, но, чтобы сориентироваться в этой конуре, нужен профи-экскурсовод.
— Пойдем, — перебиваю я.
— Куда еще?
Я молча веду его в сторону окна с толстой решеткой.
— Это и есть кабинет старушенции? — спрашиваю.
— Йес, дружище, — подтверждает по-английски мой спутник.
— И в какой же ящик она засунула свою пресловутую шкатулку?
— Вон в тот, слева…
Я осматриваю просторную комнату, обставленную в строгом стиле, с картинами по стенам, изображающими людей со строгими ряхами, которые, судя по нарядам, никогда не были неряхами. Мой взгляд останавливается на дверном замке. Я морщусь. Это супернадежная штучка. Ясно, что вилкой для улиток здесь не продирижируешь «Отвертюру Очарованной флейты». Толстый, который следил за моим взглядом и увидел мою гримасу, улыбается.
— Это тебе не цыпленок табака, да?
— Как открывается секретер?
— Вон той фиговиной сверху. Она выдвижная.
И вдруг мой Берюрье становится серьезным, как тот месье, которому рассеянный хирург вместо гланд удалил мошонку.
Я замечаю эту перемену.
— Что с тобой, Пухлый?
— Не дыши, сейчас я покажу тебе один номер.
Он снимает с предохранителя катушку (лицензия Вкривь-и-Вкось) и просовывает удилище между прутьев решетки. Окно закрыто не полностью, и поднять его рукоятью удочки — проще простого.
— Дыши, — повторяет он, что совершенно излишне, учитывая, что я застыл в образе, как тенор из Опера при исполнении арии «Не суйся, паяц».
Он просовывает руку как можно дальше внутрь, закрывает один глаз и целится, плавно выводя удочку на бросок.
Волоски в его ноздрях колышутся, как перья на парадном шлеме республиканского гвардейца.
Резкий взмах — и вперед! Раздается тонкий короткий свист рассекаемого воздуха и сразу вслед за ним — крик боли.
Сосредоточив все свое внимание на том, чтобы поточнее прицелиться, Берю напрочь забыл о волочащейся по земле блесне с тройным крючком. Когда он махнул удилищем, крючок взметнулся у него между ног, вырвав на ходу не только лоскут штанов, что само по себе не так уж серьезно, но и кусочек самого Берю.
Ошарашенный, оглушенный болью, смущенный, раненый (успокойтесь, дамы, не смертельно), озадаченный и ободранный, Толстый смотрит на лоскут материи и еще чего-то, болтающийся на конце блесны.
— Если ты на это ловишь свою форель, мне жаль, что я ел ее.
Подавив досаду и боль, он повторяет попытку, на сей раз позаботившись о том, чтобы блесна находилась на конце удилища.
— Пссст!
Он метнул. Крючок пролетает в нескольких сантиметрах от петли секретера.
— Чуть-чуть не хватило, да? — ликует Берю, разом забывая о своих неурядицах и недоразумениях.
Он сматывает катушку. К несчастью, коварный крючок падает дает с секретера на письменный стол и цепляется за рога маленького бронзового оленя, служащего чернильницей. Отцепить его уже невозможно. Берю тянет, чернильница падает. Прощай, персидский ковер мадам Мак Херрел.
— Будет плач и зубовный скрежет, — произносит Неблагодарный. — Хорошо, что я поставил леску ноль двенадцать, — радуется он, подтягивая к себе оленя.
Он ласково поглаживает животное. В конце концов, не это ли эмблема Жиртреста.
— А теперь повторим, — говорит он. — Можно подумать, что мы забавляемся на ярмарке в Троне, Топьо, Как будто таскаем удочкой из ящика всякие безделушки…
Я разрешаю ему продолжить эксперимент, так как его система имеет шансы на успех. Он предпринимает еще две попытки, и наконец — о чудо из чудес! — крючок попадает в ушко задвижки. Так как нужно тянуть, он тянет, крышка падает. Блесна отцепляется.
— Разве это не подвиг? — торжествует мой победоносный товарищ, хлопая меня по спине.
Я кнокаю на тикалки. Скоро семь. Мак Херрелы, их друзья и слуги скоро придут в вертикальное положение, если только уже не сделали этого.
К счастью, окно в кабинет находится в углублении, и нас нельзя увидеть из других окон фасада. Нас можно засечь только снаружи.
— Видишь шкатулку? — справляется Дутыш.
Я ее вижу.
— Ее и нужно теперь зацепить, я только сомневаюсь, выдержит ли ее моя ноль двенадцать.
А я не сомневаюсь, я уверен, что леска лопнет. Я прикидываю расстояние до нее от нашего окна. Около четырех метров. Нет, это все-таки раздражает!
Его Высочество король Олухов и я держим военный совет.
— Слышишь, — мечтает мой приятель, — хорошо бы сюда лопату пекаря.
— Есть кое-что получше, — отрубаю я. — Найди метров шесть веревки.
— Где?
— Думай сам!
Окрыленный этим советом метатель-артист исчезает. У меня от страха слегка дрожат колени, братишки! Я говорю себе, что если меня здесь застукают, то будут бить.
Слава Богу, Берю возвращается очень быстро с мотком веревки.
— В гараже, — лаконично объясняет он.
Я делаю ему комплимент коротким кивком головы и превращаю моток в лассо (как это делала матушка Глория), снабжая один конец петлей, самой что ни на есть скользящей.
— Ты как будто собираешься сниматься в цистерне, — восхищается Берю.
— В вестерне, — сквозь зубы поправляю я.
— Что ты собираешься делать?
— Если ты не идешь к Лагардеру, то Лагардер идет к тебе! — объясняю я.
Просовываю лассо и свои умелые руки сквозь прутья решетки. Я не впервые бросаю лассо. Этому трюку меня научил один мой друг, техасец.
Я промахиваюсь в первый раз, но не во второй. Широкая петля обвивает секретер. Я спешу затянуть петлю прежде, чем она соскользнет вниз. Мне везет, и я заарканиваю добычу в самой середине.
— А сейчас? — вопрошает Берю тягучим голосом (с тех пор, как он носит свои клюки в кармане, звуки его речи напоминают переход через болото в ассенизаторских сапогах).
— А сейчас она наша.
Я начинаю тянуть маленькими рывками. Секретер скользит по паркету, я подтаскиваю его на метр, и тут возникает препятствие в виде ковра. Берю замечает это и ухмыляется.
— Приехали китайцы на автобазу…
— Вместо того чтобы скалить десны, Отрыжка жизни, лучше бы зацепил угол ковра своей блесной. Ты сможешь потихоньку приподнять его, и тогда секретер пройдет.
Он соглашается, он действует, он добивается успеха, и мы преодолеваем препятствие.
Я продолжаю работы по волоку, секретер продолжает свой светлый путь по паркету.