Цена страсти (СИ)

– Ты извини, Маш, что я так… – успокоившись, сказала она. – Просто слов нет, какие же они гады.
– Кто? – не поняла я.
– Ну как кто? Шубин этот проклятый. Слышала, поди, о таком? Он же строит у нас завод на месте бывшей птицефермы.
– Слышала, конечно. Крупный бизнесмен, меценат... А что с заводом не так?
– Ну, милая моя! Это ж сурьмяный завод! Сурьма сама по себе страшно ядовита, а её соединения – ещё в разы токсичнее. Я уж молчу про экологию. Ты сама должна знать, что все эти переработки тяжёлых металлов убивают и почву, и водоёмы, и всё вокруг. Но сурьма ещё и очень опасна для человека. Её пары попросту разрушают лёгкие, сосуды, сердце, вызывают всякие кожные болезни. Ещё при Союзе работала я в Якутии, в одном посёлке. Отправили меня туда сразу после института по распределению. Так вот, там тоже завод работал сурьмяный. Так там экзема и пневмокониоз были через одного… Это у жителей посёлка, а у рабочих того завода – так вообще поголовно.
– А что такое пневмо…?
– Пневмокониоз? Это, моя милая, необратимое и неизлечимое заболевание лёгких. Это когда человек постоянно дышит парами и пылью той же сурьмы у него развивается вот такая гадость. И уже не вылечить никак.
– Но сейчас, может, как-то по-другому строятся такие заводы? Может, будут применять какие-нибудь новые технологии очистки?
Наталья Борисовна поджала губы и, глядя на меня как на дурочку, покачала головой.
– Какие технологии очистки, бог с тобой? Да вокруг таких заводов ни травинки не растёт, даже насекомых и то нет. Мыши, крысы убегают. А люди будут жить, дышать этим, куда им податься? Но ни властям, ни вашему меценату Шубину дела нет никакого ни до природы, ни до людей. Подумаешь, какое-то богом забытое село в несколько сотен человек, когда там у них такие деньги крутятся. Они ж, сволочи, только о наживе своей думают. А то, что землю губят, людей обрекают – да плевать они хотели. Первый раз, что ли? Ты же журналистка, должна знать.
– Но можно ведь как-то бороться. Поднять общественность, митинги устроить, петицию создать…
– А то мы не боролись! Ещё когда этот Шубин только купил бывшую птицеферму, мы сразу стали писать во все инстанции. И мэру, и губернатору, и в Минприроды, и в газету, да куда только не писали! Ни ответа, ни привета. – Она раздосадовано махнула рукой. – Строят. Почти построили. Совсем скоро уже, говорят, производство запустят. Этот меценат ваш, Шубин, знаешь, как с нашими мужиками потолковал, когда они попытались помешать строительству?
– Как?
– А вот так: приехали на больших чёрных джипах, ну вот прям как бандиты из фильмов, такие, знаешь, здоровые, бритоголовые. Целая толпа их нагрянула. Избили наших так, что… мы их по одежде узнавали только. – Она отвернулась, всхлипнула, прижала к лицу ладонь. – Зятя моего Костю… и других, всех, кто им попался… почки отбили, руки-ноги переломали. Костя наш потом два месяца лежал в травматологии в райцентре, поломанный весь. Он и сейчас ещё на костылях ходит. Да не он один пострадал. Пал Палыч, учитель у нас в школе… голову пробили. Слава богу, жив остался.
– Послушайте, но это какой-то беспредел! – возмутилась я. – Надо было в полицию… в областную прокуратуру…
Наталья Борисовна горько усмехнулась.
– В полицию… Да они все заодно! Писали мы, обращались, и где наши заявления? У Шубина ведь всё везде схвачено, всё куплено. Знаешь же, как у них – рука руку моет. А после нашего заявления, на следующий же день, сгорел один из домов. Повезло ещё, что огонь на соседние дома не перекинулся. Официальная версия – что-то там с проводкой, хотя ежу ясно – поджог. Это они нас так предупредили. Ой, да нам прямым текстом сказали, мол, дома у вас старые, проводка плохая, глядишь вот так, и всё село выгорит дотла, если не образумимся.
– Это ужас какой-то!
– Да. Все всё знают, все всё понимают, но делают вид, будто так и надо. Сами молчат и нам рты затыкают. Видишь, даже в местных новостях про Шубина как говорят – места рабочим даст, молодец какой, бюджет области пополнит…
 
– Нет, нет, это так оставлять нельзя! Есть инстанции и повыше. Есть, в конце концов, общественность.
До середины ночи Наталья Борисовна рассказывала мне о бесчинствах Шубина. И её отчаяние заразило меня, я потом уснуть не могла.
Не то чтобы я поверила каждому её слову, наверняка ведь она сгустила краски, но если даже там отчасти правда, то с этим никак нельзя мириться.
Ребятам своим, когда навестили меня на следующий день, рассказала об этом в двух словах и попросила собрать для начала о Шубине всю информацию, что есть в сети.
– Только будьте осторожны, – просила я. – Никакой инициативы, никуда не влезайте. Пока просто собираем открытые сведения. И, пожалуйста, без лишних разговоров, всё только между нами. Дело, возможно, серьёзное.
– Можно подумать, этот Шубин какой-то дон Корлеоне, – фыркнул Паша Грачёв, мой самый бойкий и настырный студент. Неугомонный энтузиаст. Иногда он слегка зарывается и начинает со мной чуть ли не флиртовать, но это несерьёзно. Главное, на него всегда можно положиться.
– Кто знает, – пожала я плечами. – Мало ли. Так что ваше участие светить не будем.
– То есть вы, Мария Алексеевна, в случае чего, хотите принять весь огонь на себя? Вы хрупкая, одноглазая женщина, собираетесь рвануть на баррикады против этого Корлеоне, а нам, здоровым и сильным, предлагаете отсидеться в окопе?
– Паша, – я рассмеялась, – вы ещё дети. А я преподаватель и не имею права вами рисковать.
– Какие мы дети? – выступила Лариса Рогова. – Двадцать лет!
– А мне так вообще двадцать один, – добавил Паша, – я даже по меркам Ботсваны уже взрослый дядя. И разница в возрасте у нас с вами всего шесть лет. Так себе разница.
Они шутили наперебой, строили планы, фонтанировали идеями и так разошлись, что медсестра отчитала их и меня вместе с ними:
– Это больница, а не вокзал! Что вы тут за базар устроили? Здесь людям необходим покой. Расходитесь давайте живо, а вы, Чернецкая, возвращайтесь в палату. Иначе завтра всё лечащему врачу расскажу.
Паша Грачёв вздумал огрызаться, но я его перебила:
– Павлик, ты же взрослый дядя, должен понимать – везде свои порядки. Не создавай мне лишних проблем.
– Умолкаю, умолкаю, умолкаю, – Паша выставил ладони в примирительном жесте.
Когда они ушли, я ещё несколько минут сидела в коридоре на клеенчатом диванчике. Не хотелось отпускать лёгкое, приятное ощущение, оставшееся после их ухода. Знала, что как только вернусь в палату, снова навалятся смутные переживания, тягостное предчувствие, беспорядочные мысли о том, о сём. И бесконечные невесёлые рассказы Натальи Борисовны ещё больше будут нагнетать хандру. Я ей искренне сочувствую, но иногда просто устаёшь от негатива.
Однако на неё этим вечером неожиданно снизошло романтическое настроение. С мечтательным видом она рассказывала про свою первую любовь.
– Анатолий его звали. Весёлый такой, разбитной парень, а я наоборот скромницей была. Но хорошенькая, жаль фотографий с собой нет, я бы тебе показала. Между нами так ничего и не случилось. Только на танцы ходили несколько раз, он меня потом до дому провожал, смотрел так… Однажды поцеловать хотел, а я оттолкнула его и сбежала, дурочка пугливая. А теперь вот жалею. Он потом на другой женился. Ребята говорили, уже после всего, что Толик меня любил, а закрутил с другой мне назло. А оно вон как вышло – другая забеременела, жениться ему пришлось. Ох, помню я рыдала! Год целый убивалась. Только успокоилась немного – как он однажды пришёл. Пьяный. На колени падал, прощения просил, говорил, мол, жену оставит ради меня. Но мы же тогда знаешь какие были – принципиальные. Гордые и правильные. Я его прогнала, а потом ревела белугой всю ночь. А через несколько месяцев мужа своего встретила. С ним как-то спокойно всё было, без страстей, но, видишь, живём до сих пор и счастливы. Но Толика своего я время от времени вспоминаю. Всё думаю, а как бы оно получилось, если бы мы сошлись тогда… Ничего, наверное, не получилось бы. Такая сильная страсть она же как болезнь. Как горячка… А у тебя-то, Маша, кроме студентов твоих есть кто? А то, гляжу, только они тебя навещают…