Переплет 13 (ЛП)
— Пожалуйста. — Я тяжело вздохнул. — Передай мне таблицу.
Не говоря ни слова, она протянула мне планшет.
— Спасибо.
Она опустила голову и шмыгнула носом.
Черт.
Черт!
— Ты можешь пойти и найти моего папу? — Спросил я, отчаянно пытаясь справиться со своими эмоциями.
Она посмотрела на меня, такая одинокая и обиженная:
— Если это то, чего ты хочешь?
Я подавил стон и кивнул:
— Это то, чего я хочу.
— Ч-что насчет твоей мамы?
— Нет, только мой отец, — предупредил я ее. — Только мой папа.
— Э-э, хорошо, — прошептала Шэннон, неуверенно глядя на дверь.
Я затаил дыхание, отчаянно пытаясь не сломаться перед ней.
— Я пойду? — сказала она, но это был скорее вопрос.
Я натянуто кивнул, сопротивляясь желанию умолять ее остаться, обнять меня и дать обещания, которые ни один из нас не смог бы сдержать.
Она не могла исправить это для меня, и я боялся потерять больше, чем у меня уже было.
Я знал, что она хрупкая, и не хотел ее отпугнуть. Если бы она осталась в этой комнате, это именно то, что я собирался в конечном итоге сделать.
Если бы я сделал это — если бы она увидела мою уродливую сторону, мою слабость — я бы тоже ее потерял.
Я тоже не мог ее потерять.
С колотящимся сердцем я наблюдал, как она открыла дверь и остановилась в дверном проеме.
— Пока, Джонни, — прошептала она, оглядываясь на меня в последний раз.
Я глубоко сглотнул, прежде чем выдавить слова:
— Пока, Шэннон.
Я подождал, пока за ней закроется дверь, прежде чем сорвать с себя покрывало, чтобы проверить повреждения.
Иисус Христос.
Откинув голову на подушку, я прикусил кулак и подавил крик.
Когда мой папа вошел в комнату тридцать минут спустя, он был один.
— Доброе утро, Жеребец, — сказал он с ухмылкой.
— Да, — выдавила я, слезы текли по моим щекам.
В ту минуту, когда папа увидел выражение моего лица, его ухмылка исчезла.
Поставив свой пластиковый стаканчик на мою тумбочку, он опустился на край моей кровати и притянул меня в свои объятия.
— Джонни, — вздохнул он. — Выпусти все это, сынок.
И именно там я разрыдался, как гребаный ребенок, на плече у отца.
— Сколько ждать? — Я задохнулся, когда слова нашли меня.
— Минимум шесть недель, — сказал он мне с той честностью, за которую я его уважал.
— Папа, все исчезло. — Я покачал головой и подавил желание зарычать. — Летняя кампания…До 20 лет…для меня все кончено!
— Не правда, — заверил он меня. — Тонкий, но не невозможный.
— Тонкий, — выдавил я, чувствуя, как мое сердце бьется так сильно, что я думал, оно может остановиться совсем. — Черт.
— Не забывай, кто ты. — Затем он встал и помог мне сесть на край моей кровати. — Ты мой сын, — добавил он, опуская мои ноги на пол. — И ты настоящий боец.
Я опустил голову. — Я, блять, не чувствую себя бойцом.
— Ты был бойцом со дня своего рождения, — поправил он, приподнимая мой подбородок и заставляя меня встретиться взглядом с его голубыми глазами. — Ты никогда не позволял ничему встать на пути к твоим целям, и ты, черт возьми, уверен, что не позволишь шести неделям остановить тебя.
— А если у меня не получится? — Я задохнулся, озвучив свой самый большой страх. — Если я не буду в форме к тому времени?
— Тогда у тебя ничего не получится, — просто ответил он.
Я покачал головой и издал болезненный всхлип. — Па, я не могу справиться…
— Если ты не справишься этим летом, значит, ты не справишься этим летом, — повторил он. — Ты все еще Джонни Кавана. Ты все еще отличник. Ты все еще хороший человек. И ты по-прежнему мое лучшее решение.
В миллионный раз в своей жизни я поймал себя на том, что смотрю на человека, который меня вырастил, и думаю: смогу ли я когда-нибудь стать таким же сильным, как ты?
Я наблюдал за своим отцом, когда он пододвинул стул и поставил его передо мной.
— Итак, — сказал он, садясь и ослабляя галстук. — Давай будем собой, сынок.
О черт.
— Собой? — Я прохрипел.
Папа кивнул. — Скажи, что ты не попадешь в u20 в июне…-
— Па, я не могу…
— Выслушай меня, — спокойно сказал он.
Я мрачно кивнул.
— Скажи, что ты не успеешь в июне, — продолжал повторять папа, озвучивая мой худший кошмар вслух. — Это разрушительно. Мы с твоей мамой понимаем. Ты можешь не думать, что мы делаем, но мы привели тебя в этот мир, и каждый болезненный момент в твоей жизни, который ты переживаешь, и каждое препятствие, о которое ты спотыкаешься, мы рядом, Джонни. Мы прямо за тобой, чувствуем все. Твоя боль, разочарование и страхи. Все это отражается в нас. Твои достижения — наши, и твоя душевная боль — наша. Потому что ты — все, что у нас есть, Джонни. Только ты. Вот и все.
Теперь я чувствовал себя хуже, чем когда проснулся. — Да …
— Когда ты станешь старше и у тебя будут собственные дети, твой собственный сын, ты поймешь, что я имею в виду, — добавил он, спокойный, как всегда. — Но сейчас тебе придется поверить мне на слово.
Я кивнул, чувствуя себя куском дерьма и прекрасно понимая, что будет дальше.
— Что ты сделал, Джонни? — Папа сказал. — Опасность, которой ты себя подвергаешь? — Он покачал головой и прерывисто выдохнул. — Нет слов, чтобы описать, насколько мы были опустошены тем телефонным звонком прошлой ночью. Он наклонился вперед на своем сиденье и сложил руки вместе. — Знать, что наш мальчик вот так рисковал своим здоровьем и своим будущим, и так было уже несколько месяцев.
Мои плечи опустились от стыда. — Мне жаль, папа.
— Мне не нужны извинения, — ответил папа без намека на гнев в его тоне. — Мне нужно, чтобы ты понял. Сделать шаг назад от этой мечты, за которой ты гнался, и осознать, что твоя жизнь уже происходит.
— Я просто так сильно этого хочу, папа, — признался я, прикусив губу. — Так чертовски плохо.
— И я хочу это для тебя, — сказал он мне. — Я хочу, чтобы ты следовал своим мечтам, Джонни. Я хочу, чтобы ты воплотил их в жизнь. Я хочу, чтобы все, чего ты хочешь от жизни, у тебя получилось. Но мне нужно, чтобы ты делал все это с трезвой головой. — Он откинулся на спинку стула и долго смотрел на меня, прежде чем заговорить снова. — Даже лучшие иногда падают, сынок. То, что вы сделаете дальше — с четким, продуманным, логичным мышлением — это то, что определит вас.
Да.
Я понял.
Я услышал его.
Тяжело вздохнув, я провел рукой по лицу и спросил: — Итак, каков план?
Папа ухмыльнулся.
Я нахмурился, глядя на него. — Почему ты так на меня смотришь?
Он склонил голову набок, все еще ухмыляясь. — Я просто смотрю на своего мальчика и чувствую благодарность, снова увидев огонь в его глазах.
Я беспомощно пожал плечами:
— Он исчез?
— Ненадолго, — сказал он мне. — И план — восстановление и постельный режим. 7-10 дней.
Я прерывисто выдохнул — Господи, да что…
— Таков план, сынок, — строго сказал папа. — С этого момента мы будем двигаться вперед с реабилитацией.
— Академия? — Я глубоко сглотнул. — Тренер Деннехи связался с вами?
— Они в ярости от тебя, — ответил папа, не стесняясь в выражениях. — Чего и следовало ожидать, когда центровой номер один в стране почти заканчивает карьеру до своего восемнадцатилетия.
Я застонал:
— Господи, не говори так.
— Правда всегда лучше лжи, — ответил он с понимающей улыбкой. — Более болезненная, но гораздо более полезная в долгосрочной перспективе.
— Ты юрист, — фыркнул я. — Тебе платят чертову кучу денег за ложь.
— Не для тебя, — ответил папа с усмешкой. — Вы получаете мои услуги бесплатно и на сто процентов правдивы. — Ухмыляясь, он добавил: — Если ты хочешь, чтобы кто-то тебя успокоил, тогда тебе следует поговорить об этом со своей матерью.
— Да, хорошо, — пробормотал я. — Ты мог бы немного смягчить края, папа. Оно жжет.
— Укусы закалят тебя, — сказал он мне. — Там большой, плохой мир, сынок. Это все острые углы.