Покров над Троицей. "Аз воздам!" (СИ)
Входя в Троицкий монастырь скверно одетым и кое-как вооруженным, ополчение покидало стены обители грозной кованой ратью. Даже шаг ратоборцев становился твёрже, а ряды — ровнее.
— Добрый наряд! — удовлетворенно кивнул князь, не отрывая глаз от колышущегося над войском густого копейного леса, прорезаемого лучами убегающего на запад солнца. — Чудно воинство, и паче меры чудно уряжено портищем и доспехом. Годные пансири да сулицы сотвориша мастеровые розмыслы, отче. Любо-дорого посмотреть.
Игумен земли русской слегка кивнул и не произнес ни слова, только скользнул исподлобья наметанным глазом по червленым щитам и блистающим шеломам ополченцев. Было б время — заглянул бы в лицо каждому, благословил, перекрестил… Да нет уж ни дня в запасе… Ополченцы, кося глазом на властителей, шли мимо княжеской свиты, такие разные — седобородые, битые-тёртые и безусые-нецелованные, зажиточные, щеголяющие шёлком, и бедные, отсвечивающие заплатками. В мирной жизни эти мужи, наверно, и не встречались, а если виделись, то только издали. Сейчас же они шагали плечом к плечу, цепляясь щитами, готовые умереть «за други своя». И зарождалось в этом параде поражающее душу величественное единение «пред Богом и Отечеством». Большая часть из них сгинет в лютой сече с войском Мамая. Огромную рать, небывалую для московского княжества, собрал Дмитрий Донской, и всё равно на одного русского воина приходилось трое «безбожных моавитян»…
И во всё это движение огромных людских масс, в суету великого дела, грозовая важность которого витала в воздухе и физически ощущалась защитниками, совершенно неожиданно оказался вовлечён попавший туда из будущего писарь Ивашка, почти потерявший надежду проснуться в своём времени, откуда он явился, страстно желая узнать место расположения колодца-студенца, так необходимого в осажденной латинянами обители XVII столетия.
Три дня назад, прижатый толпой к крыльцу церкви во время выхода Дмитрия Донского и Сергия Радонежского к войску, мальчишка так загляделся на князя, подвиги которого многократно переписывал из монастырских летописей, что не узрел, как вслед за ним на крыльце появился князь Боброк-Волынский, правая рука Донского, и зычно позвал:
— Писарь!
— Туточки я! — по привычке откликнулся Ивашка и сразу же прикусил язык, но было уже поздно…
— Подь сюда, отроче, будем роспись полковую составлять, — воевода положил писарю на плечо руку размером с медвежью лапу и аккуратно потянул к себе.
С той минуты Ивашка несколько дней подряд, одурев от недосыпа, водил писалом по восковым табличкам, старательно фиксируя слова самого опытного и уважаемого полководца в войске московского князя. В редкие минуты отдыха ему удавалось сбегать к колодцу, чтобы измерить расстояние от него до храма и до приметных вех — камней и деревьев. Он силился себе представить, как бы нашел это место два столетия спустя, чтобы, вернувшись… А как вернуться-то? Как зажмуриться и проснуться там, в подвале скриптории, в осажденной латинянами в 1608 году крепости, чтобы рассказать Митяю, воеводе, царевне Ксении и всем сидельцам, где находится живительный источник? Но он пока оставался здесь. Что-то крепко держало Ивашку в году 6888 от сотворения мира или 1380 от Рождества Христова…
В пестрой суете и сутолоке подготовки к сражению никто не удивился появлению рядом с княжеским ближником скромного молодого писаря. Монастырские сочли его кем-то из свиты воеводы, а княжеские — местным добровольным помощником. И те, и другие не донимали расспросами — не до того было. Все занимались подготовкой к предстоящему сражению, заботы о котором поглощали всё внимание и энергию.
«Опричь ополчения московского, — аккуратно записывал Ивашка под диктовку воеводы, — конно и оружно третьего дня приидоша рати князей Белозерских — Федора Романовича и Семена Михайловича, купно с князем Андреем Кемьским от Белого озера, тако ж дружины князя Глеба Карголомского, Андожских князей да Ярославских — князя Андрея Ярославского, князя Романа Прозоровского, князя Льва Курбского…».
Воевода Боброк задумался, проверяя торопливо нацарапанные на воске буквы.
— Тако ж князя Владимира Андреевича Серпуховско-Боровского, — увлекшись, Ивашка продолжал за воеводой, бубня под нос хорошо знакомые ему слова Никоновской летописи, — да князя Димитрия Ростовского дружины, посланца Великого Тверского князя Ивана Всеволодовича Холмского посошная рать, да устюжские князья, не названные по именам…
— Погодь-погодь, отроче, — удивленно вздернул брови Дмитрий Михайлович, — не было еще тверских да ростовских, они должны позже явиться и не сюда… А ты сам откуда про них ведаешь?
— От меня, любезный господин мой, — послышался тихий голос Радонежского, оказавшегося рядом с воеводой, — но писать ныне про то мы не станем. Хорошо, Иван?
В ответ на неожиданно подоспевшее спасение Ивашка торопливо кивнул, затравленно глядя снизу вверх на тучей нависшего над ним князя и понимая, как по-глупому выдал свою осведомленность, которой в данном месте и в это время нет никакого объяснения.
— Сколько полков по росписи? — деловито осведомился игумен, игнорируя смятение Ивашки и недоумение Боброка.
— Шесть…
— Набело пиши — пять, Иван. Так надо, — твёрдо произнес отец Сергий, упредив вопрос писаря, — грамотку эту разрешим одним глазком подсмотреть ордынским соглядатаям, пусть думают, что нас меньше, чем есть на самом деле… А ты, Дмитрий Михайлович, реки повеление о выступлении. Ждать более невозможно. Рать мамаеву опередить надобно, пока они на Резань сами не двинулись.
— Как скажешь, отче, — поклонился Боброк.
Ивашка удивился тому, как естественно и благосклонно воевода и Дмитрий Донской приняли повеление троицкого затворника выступить войску с рассветом тремя колоннами по трём дорогам на Коломну: передовому полку — через деревню Котлы, пешцам — по Болвановской дороге, снузникам(**) — по Брашевой…
— Вот и добре, — удовлетворенно кивнул Радонежский. — Запиши, Иван, и оставь сии таблички на столе на видном месте… Снедать пора. Приглашаю тебя, княже, с соратниками на нашу монастырскую трапезу, а мальчонка пока побудет в укромном месте, последит, есть ли интерес какой к разговору и делу нашему…
После обеда сытый и сонный Ивашка, сидя в углу самого большого помещения монастыря и высунув от усердия язык, переписывал набело сведения из россыпи наскоро заполненных таблиц под неторопливую беседу Дмитрия Донского и Сергия Радонежского, расположившихся за огромным столом с бесчисленными грамотами. Гонцы со всех сторон света непрерывно пополняли немалое количество свитков.
— И всё же, отче, зря ты отсоветовал городским старшинам оружно и доспешно ополчиться, — князь оторвал преподобного от чтения.
— Нет, не зря, — покачал головой Сергий, — мамаевы наушники есть в каждом городском посаде. Сейчас они скачут в орду — торопятся сообщить, что княжеское ополчение сирое и убогое, плохо вооружено, а потому не опасно. Мамай сразу и не уверует. Но холопы его понеже восхоте услужить, лести патоку в уши ему льют каждый день. Может, возгордится нечестивец и тогда ошибётся. А мы пока наряд ратный ладный войску твоему справим, и встанет дружина твоя пред ворогом вдвое сильнее, чем он думает…
— Значит, говоришь, мамаевы послушники в каждом городе? — потемнев лицом, жестко отозвался Донской.
Радонежский обернулся к князю, поднял глаза и уперся в него немигающим взглядом.
— Да ты словно первый год княжишь, — голос игумена звучал с укоризной, — али забыл ближников своих Вельяминовых?(***)
Последние слова старца выплеснулись великому князю в лицо, словно холодная колодезная вода, смыв красные пятна гнева и превратив кожу в бледный пергамент.
— Да помню, Отче! — скрипнул зубами Донской и отвёл взгляд. — каждый день помню… Да привыкнуть не могу. А сейчас, кажется, любая мелочь может стать решающей.
— Успокойся, господин наш, — тихо произнёс преподобный. — Там, где есть враг, обязательно появится предатель. Рядом с Иисусом всегда будет Иуда, а рядом с Авелем — Каин. Такова натура человеческая…