"Фантастика 2024-77". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
Они бестолково возились со мной в каком-то подвале, а потом влили в меня две бутылки водки, и я отключился. Впрочем, они тоже прикладывались к этим бутылкам. Должно быть, в их планы не входило убивать меня из-за планшетника. Хотя они могли и не знать о нем, а просто 'кололи' меня. Поразмыслив немного таким образом, но не придя ни к какому решению, я вознамерился отправиться домой и попытался подняться. Рука оперлась обо что-то мягкое. Они лежали по обе стороны от меня, как мешки с мукой. Быстро, как только мог в таком состоянии, я ощупал их. У обоих были перерезаны глотки. Мало того, я едва не порезался об огромный кухонный нож с дырочками вдоль лезвия и с массивной ручкой, который валялся рядом. Ясно было, что таким ножом можно было изрубить человека, как капусту, но никак не перерезать горло. Но разве этого кому-нибудь докажешь. Мне еще повезло, что сюда не нагрянул Бык со своей бригадой. С минуту я беспечно рассуждал на эту тему, потом вдруг сообразил, что мне припишут убийство двух марсианских макак, и предпочел убраться. Оказывается, я находился в двух шагах от своего дома — знакомые очертания Дворцового моста вырисовывались справа на фоне сереющего неба и Ростральный колонн. Какие-то странный огни промелькнули над городом, и было ясно, что нас посетил очередной НЛО. Ха-ха! — засмеялся я и даже помахал им рукой.
Ключ щелкнул в замке как мне показалось на весь подъезд. Я быстро распахнул дверь, сделал шаг и, стараясь не шуметь, осторожно закрыл ее. Квартира пахла вином и забродившими фруктами. Я потянул на себя оконную створку, машинально смахнул со стола яблоки и бананы, остатки которых успели покрыться нежной дымчатой плесенью, и впервые с теплотой подумал о муравьях. Если бы не они, в квартиру вообще нельзя было войти. Правда, муравьи основательно подчистили не только запасы фруктов, но и забрались в холодильник, в котором испортили все, что можно было испортить, за исключением консервных банок и вина. Это были какие-то морозоустойчивые насекомые, на которых ничего не действовало. Мне понадобились значительные усилия, чтобы справиться с пробкой, и через минуту я уже сидел в ванной с тепловатой водой, которая, тем не менее, оказалась губительной для большинства пиявок, и только одна из них — под ухом, не желала отваливаться. В перерывах между глотками из бутылки мне пришлось пару раз погрузиться с головой под воду, после чего я с удовлетворением отметил, что вода окрасилась в розоватый цвет. Но почему-то меня это не особенно волновало, и чувствовал я себя сносно, гораздо лучше, чем обычно после подобных возлияний. Вероятно, этому состоянию способствовали пиявки, решил я, и был доволен найденным объяснением. Но когда выходя из ванной, взглянул на себя в зеркало, то слегка огорчился не только при виде синяка на лице, который начал желтеть по краям, но и при виде на моих конечностях красных пятен — следов пыток сигаретой и укусов пиявок.
Через пять мину, испытывая легкое головокружение, я уже смотрел телевизор и допивал содержимое бутылки — это оказалась крымская 'мадера', которая легла на голодный желудок божественным бальзамом. У меня разгорелся здоровый аппетит. Я открыл консервную банку и выложил на тарелку нежную, как облако, фасоль. Опять шли новости, в которых не было сказано ни слова ни о блондинке, ни о убийстве Бондаря и бармена, ни о макаках, рядом с которыми в темном переулке валялся кухонный нож.
— Вы что, оглохли! — подскочил я на диване, — или ослепли!
— Ни то и не другое… — многозначительно произнесла Лаврова.
Она подбоченясь стояла в дверях комнаты и ей было наплевать, что меня порядком разукрасили.
— Господи, как я рад тебе, — сказал я, поднимаясь.
Меня повело в сторону. В этот момент я действительно был ей рад. Мне хотелось прижаться к человеку, которого не надо было опасаться.
— Жизнь странная штука, — задумчиво произнесла она у меня в объятьях, — я вдруг подумала, меня никто никогда не обнимал на трезвую голову.
— Ты меня порицаешь? — спросил я, вдыхая запах ее волос.
— Ну что ты, — возразила она с иронией, и совершенно мне не понравилась, — как я могу?!
— О, боже! — воскликнул я, делая шаг назад.
Жаль, что у меня нет хвоста, я бы повилял им перед ней. Начиналась одна из тех сцен, которые иногда случались между нами. Она не жалела меня, даже когда я был с похмелья. Женщины всегда от меня чего-то хотели. Даже Лаврова, с которой, я думал, у нас заключен негласный договор. Всем я казался беспечным и поверхностным. Все они считали своим долгом напомнить, что здесь на Земле имеют на меня какие-то права. Но разве я не любил ее. Правда, она была моей 'китайской' женой. Многие из городских чиновников, присланные марсианской администрацией, имели 'китайских' жен здесь на Земле, но редко кому из них удавалось попасть на Марс.
— Я не хочу обманывать тебя, — сказал я, усаживаясь на место, чтобы снова уткнуться в телевизор.
— Ах, какие мы бедные! — заявила она, но бутылку взяла и, отхлебнув, поперхнулась.
С минуту я помогал ей откашляться. В отместку она допила содержимое и пошла на кухню, чтобы выбросить бутылку в мусоропровод.
— Я не люблю лживых мужчин, — сказала она, вернувшись, — ты же знаешь…
Насколько я знаю, одно время она жила сразу с двумя такими вралями, пока они не сбежали от нее в Сибирь. Похоже, они предпочти стать 'дикими' старателями в поисках новинок внеземных технологий, чем кувыркаться с ней в постели. Наверное, теперь они пели старый романс: 'На сопках тунгусских не слышно русских слез… Так что ее сентенция не произвела на меня никакого впечатления. Это была просто минутная слабость. Женские слезы, говаривала моя Кутепова, легкие слезы. Я верил ей с легким сердцем.
— Знаю, — признался я с вызовом, доставая вторую бутылку, кажется, это был 'мускат'. Ведь она обманывала саму себя и меня за одно.
— Но тебя! — она театрально нацелила на меня палец, — тебя почему-то прощаю.
У нее в глазах стояли слезы то ли от кашля, то ли от ее же собственных слов. Я даже допускаю, что она была искренна, ведь она не была столь виртуозна в притворстве, как Кутепова в спектаклях, которую я теперь подозревал в измене.
— Ну и правильно, — миролюбиво согласился я, отыскал на полке чистый стакан и плеснул ей вина.
В общем, в тот вечер мы подходили друг другу примерно, как разлитый бензин и горящая спичка, но когда занялись любовью, то действительно едва не вспыхнули. Правда, это примирило нас не более чем на короткие полчаса, и мы не уснули, как обычно, а вяло пререкались на диване, пока она не отправилась в душ, а я не переполз на постель и не провалился в беспокойный сон, откуда был вытащен самым беспардонным образом и плохо соображал, чего она от меня хочет. А она хотела есть, и ей надо было открыть банку с томатами и мясом. Без еды она не могла принять на ночь таблетку для пробуждения. После этого я снова завалился спать.
Утро было не лучше — встаешь с постели и даже не хочешь смотреть на себя в зеркало. Мы пили чай. Полная идиллия — прямо, как на упаковке от дефицитного 'ирландского завтрака'. Жаль, что Ирландии теперь не существует. Волосы у Лавровой не шли ни в какое сравнение с волосами Кутеповой — они выглядели опрятными только после соответствующего ухода. Обычно две-три жидкие пряди свисали на глаза. Но зато у нее были такие черты лица, которые не пугали меня даже сразу после пробуждения: изящно выписанный носик и чувственные губы. Цвет глаз? Вот по поводу чего не могу сказать с уверенностью. Кажется, светло-зеленые. Впрочем, я могу и ошибаться.
Какие-то дикие тараканы исследовали мои тарелки и пугались только острой вилки. Я давно уже не обращал на них внимания. Она же воскликнула:
— Ужас какой! Почему ты так живешь?! — И вскочила, отпихнув от себя поднос с едой.
Обычно она говаривала:
— Неженатые мужчины не умеют за собой следить…
А я возражал:
— Они просто оптимизируют свою жизнь…
Что я мог ответить? Что я люблю Марс и свою жену, а все остальное временное. И она в том числе. Разумеется, я не мог себе этого позволить — я не хотел сегодня оставаться один. Можете называть меня лицемером. Я называю это выживанием. Я не могу спать без женщин. Я сделан так, что должен испытывать к Лавровой хоть какие-то чувства. Признаюсь, это было моей слабостью. Мы снова любили друг друга под мерцание телевизионного экрана. Хотя секс с похмелья в шесть часов утра — это плохой вкус. На какое-то мгновение ее ярость перешла в нежность, но затем она снова взялась за старое.