Бремя одежд. Болотный тигр

Ну, вот и все.
Дональд ссутулился и положил руки на стол. В этой позе он напоминал орангутанга. И даже в гортанных звуках его голоса послышалось что-то животное.
– Это мои дети, и тебе не удастся лишить меня их никогда… никогда. Понимаешь? Никогда эти дети не покинут меня, клянусь тебе.
– Стиви! Стиви! – все еще доносились с аллеи крики Беатрис. Грейс ощутила дрожь: ее спокойствие постепенно сменялось чувством страха.
Сейчас, когда Дональд склонился над столом и поднял голову, их глаза находились на одном уровне; они пристально смотрели друг на друга, пока Беатрис кричала в саду. Потом Дональд медленно выпрямился, вытащил платок и вытер пот с лица. Несколько минут он стоял, опустив голову и делая глубокие вдохи, потом уже более естественным тоном, не глядя на Грейс, проговорил:
– Я ничего больше не хочу слышать, и я прощу тебя, если ты перед Богом пообещаешь мне, что это никогда не повторится.
– Мне не нужно твое так называемое прощение, и я ничего не собираюсь обещать тебе.
Он медленно поднял голову и уставился на нее.
– Грейс… я сказал, что прощу тебя. Разве ты не понимаешь, чего мне стоило выговорить эти слова? Я – слуга Бога, но я и мужчина, которому ты нанесла ужасную обиду, ужасную обиду…
– Ужасную обиду? Ха! – хотя подобное «ха!» подразумевает смех, ни один мускул лица Грейс не шевельнулся. Она пыталась сдержать поток бранных слов, готовых сорваться с ее языка, – но безуспешно. Быстро кивнув Дональду, она продолжала: – Говорю тебе еще раз – не будь таким чертовым лицемером… «ужасную обиду»… Бог ты мой!
– Перестань ругаться. Я этого не потерплю, слышишь? Называй меня лицемером или еще кем-нибудь, как тебе подсказывает твой мелкий умишко, но я не позволю тебе ругаться в моем присутствии…
– Мама! Мама! Мамочка! – послышалось снаружи. Беатрис просто заходилась в крике. Грейс бросилась к окну, с горечью бросив через плечо в последний раз: – «Ужасную обиду…»
Даже когда она выглянула из окна, внимание ее лишь частично было занято дочерью, которая, стоя на коленях, била своими маленькими кулачками по земле, – голова Грейс все еще была переполнена словами, ужасными словами, которые она хотела бросить в лицо Дональда. Но в следующую секунду она позабыла обо всем: проследив, куда смотрит перепутанная девочка, она, к своему ужасу, поняла, чем вызваны громкие крики Беатрис. Стивен карабкался вверх по решетке, поднимавшейся под самое окно детской комнаты. Эта решетка использовалась в качестве опоры для тонких усиков ломоноса; мальчик преодолел уже половину высоты. Рука Грейс инстинктивно потянулась к горлу. Она знала, что не должна сейчас кричать на сына, но страх и напряжение последних минут превозмогли.
– Стивен! – возбужденно воскликнула она. Мальчик испуганно поднял голову. Потом, увидев, что мать является свидетелем его отважного поступка, он закричал:
– Послушай, мамочка, я могу долезть… – глядя на мать в эту минуту триумфа, он слишком отклонился назад. Отпустив руку, чтобы схватиться за следующую опору, он потерял равновесие и с криком, который заглушил вопли Беатрис, рухнул на землю.
Грейс выскочила из комнаты, бросилась по лестнице вниз и через несколько секунд оказалась на аллее. Девочка уже была близка к истерике, но Стивен не издал больше ни звука. Грейс обняла сына и хотела поднять его, когда Дональд грубо оттолкнул ее в сторону.
– Не трогай его!
Это было сказано таким тоном, будто прикосновение к Стивену могло осквернить мальчика. Его реплика привела Грейс в состояние, близкое к ярости. Но она вынуждена была посторониться: Дональд, взяв на руки безвольно обвисшее тело ребенка, прошел и скрылся в гостиной. Грейс заставила себя подойти к телефону и позвонить Дэвиду. Когда она называла телефонистке номер доктора, то с удивлением обнаружила, что все еще бормочет: «ужасную обиду… ужасную обиду…»
В девять часов вечера того же дня она позвонила Аджи. Услышав отрывистое «привет», Грейс безо всякого вступления сообщила:
– Стивен упал с высоты, тетя Аджи. Врачи считают, что он, возможно, сломал тазовую кость. Он в больнице.
 
– Этого не может быть!
– Это так, тетя Аджи.
– И вы собирались приехать завтра.
– Да, тетя Аджи.
– Невероятно.
– Это еще не все. Теперь он знает о моем возлюбленном… и вам, конечно, будет приятно услышать, что Дональд готов простить меня.
– О! Девочка…
– Он не разрешит мне взять детей… Та резиновая привязь, о которой вы говорили, снова натянулась, тетя Аджи.
– Боже мой!
  
11
 
Третий ребенок Грейс родился первого января тысяча девятьсот сорок четвертого года. Она назвала дочь Джейн. Дональд в это время лежал в постели с гриппом, так что если он и собирался проигнорировать рождение ребенка, об этом все равно никто не узнал.
Стивену рождение сестры не понравилось: это отвлекло всеобщее внимание от его «одетой» в металлическую шину ноги. Беатрис тоже не проявила особого интереса, так что Грейс родила ребенка вроде как только для себя. Такое продолжалось до тех пор, пока девочке не исполнилось шесть месяцев.
Дональд, насколько знала Грейс, никогда даже не смотрел на Джейн – и Грейс радовалась этому. По крайней мере, хоть этот ребенок будет принадлежать ей: Беатрис уже давно пошла по стопам Стивена и стала «папочкиной дочкой». Но Джейн будет моей, решила Грейс, и навсегда останется моей.
После рождения Джейн Грейс разработала собственную теорию, может быть, негативную, но тем не менее оказывающую успокоительный эффект. Бороться дальше бесполезно, решила она. Буду принимать все, как есть. Чему быть – тому и быть. Ей надо заботиться о дочери (она размышляла теперь так, будто у нее был один-единственный ребенок) и о миссис Макинтайр.
Как ни странно, но мать Эндрю приносила ей в эти последние месяцы огромное облегчение. Это она, Грейс, должна была помогать старой женщине, но нет, вышло наоборот: миссис Макинтайр, уже почти слепая – лишь левый глаз видел еле-еле, – утешала Грейс, в то же время убивая любую надежду на то, что эта мучительная для Грейс жизнь в Уиллоу-ли когда-нибудь окончится.
Мать Эндрю говорила, что теперь ее зрение заключается в кончиках пальцев – она научилась передвигаться по своему дому, нащупывая каждый предмет мебели, знакомый ей много лет. Более того, когда миссис Макинтайр стояла на пороге дома, она и так «видела» все, что находилось перед ней: она чувствовала, каким был в тот или иной день воздух – насыщенным туманом, влажным, теплым или колючим от снежинок – а потому могла без посторонней помощи сказать, как выглядит в данный момент расстилающийся перед ней холмистый пейзаж…
Была ли при таком положении вещей надежда на то, что Эндрю оставит мать и «поедет и заживет где-нибудь своей собственной жизнью», как говорила миссис Макинтайр Грейс? «Но только не очень далеко, чтобы он мог в случае чего быстро приехать.» Нет, теперь в жизни Грейс изменений не предвиделось.
Однако новая философия Грейс призывала: «Не расстраивайся. Считай, что все идет естественным образом. Выжидай…» Следование этим фаталистическим лозунгам помогало сохранить разум и спокойствие.
Однако так продолжалось лишь до дня ее рождения. Ей исполнилось двадцать шесть. Дональд проигнорировал это событие. И тогда Грейс перестала считать, что все идет естественным образом, – она сказала себе, что будет бороться.
Как-то раз, когда Дональд пересекал холл, раздался телефонный звонок. Дональд снял трубку.
– О, привет, Дэвид, – услышала Грейс. Последовала длинная пауза, потом он сказал: – Мне очень жаль.
Несколько секунд спустя Дональд вошел в гостиную. Грейс, стоявшая спиной к нему, собирая на столе какие-то бумаги, не сразу осознала, что он смотрит на нее. Такого не было уже длительное время – с того памятного разговора в детской комнате. Она повернулась.
– Только что звонил Дэвид. Он сказал… – Дональд помедлил. – Они слышали… – потом тихо добавил: – Бертран Фарли погиб в бою.