Бремя одежд. Болотный тигр

– Знаете, тетя Аджи, я чувствую, что этого ребенка я буду носить с большим удовольствием. Если Дональд захочет признать и этого своим, ему придется дать волю своей фантазии. Теперь-то он ничего не сможет сделать. Вы не представляете, какое будет для меня облегчение сознавать, что я больше не увижу его игру в папочку – это тоже было своего рода пыткой. О, тетя Аджи, какая это была странная жизнь, – она повернулась и посмотрела на старую женщину с улыбкой.
Но та не улыбалась в ответ – Аджи тихо плакала.
Четыре месяца спустя Грейс все еще находилась в Уиллоу-ли. Она была готова к отъезду. Однако различные обстоятельства препятствовали ее бегству. Наиболее существенным являлось отсутствие рабочих и материалов, необходимых для ремонта дома. Лишь за три недели до описываемых событий все работы были окончены. Потом заболел корью Стивен. За ним слегли Беатрис и Вероника.
Грейс не рассматривала Дональда как возможное препятствие – до самого последнего дня он ничего не должен был знать. В последние несколько недель Грейс бездельничала. Все было упаковано, и, что еще сильнее облегчало ее положение, она больше не находилась под бдительным взором Дэвида: доктор переехал в квартиру, расположенную на втором этаже магазина Стенли. Он нанял экономку, некую миссис Мейтленд, муж которой погиб на войне, оставив ее с трехлетним ребенком, и Грейс искренне надеялась, что эта женщина скоро поменяет свою фамилию на Купер.
Грейс уже размышляла о том, как накануне отъезда напишет Дональду письмо, в котором сообщит, что покинула его, потому что у нее будет ребенок, и отец этого ребенка является также отцом Беатрис и Стивена. Она собиралась предупредить мужа, чтобы он не пытался разыскивать ее, потому что если он захочет предъявить права на детей, ей придется рассказать в суде такое, от чего станет неприятно и больно им обоим. Так что лучше… и т. д. и т. п.
В течение нескольких последних недель она перевезла к тете Аджи кое-что из своей одежды и вещей.
Грейс только что сняла свой длинный рабочий халат, который обычно носила для того, чтобы не испачкать платье, занимаясь с детьми, и отправилась в детскую. Она хотела достать там со шкафа ящик, куда планировала положить кое-какие игрушки. Ритуал чаепития в гостиной в четыре часа дня уже не соблюдался – отчасти из-за небогатого выбора съестного, отчасти потому, что со времени переезда в дом Дэвида Купера прием пищи в их семье стал не совсем регулярным, – так что ее симпатичный халат не вызвал замечаний со стороны Дональда.
Грейс дотянулась до ящика и уже ухватилась за его край когда ее внимание привлек звук шагов возле двери. На пороге стоял… Дональд.
Он пристально смотрел на нее. В словаре Грейс не нашлось бы таких слов, чтобы описать выражение лица своего супруга Он смотрел не на ее лицо, а на заметно округлившийся живот, подчеркиваемый юбкой и исключительно худой фигурой.
Он медленно шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь. Комната была в их распоряжении: дети с громкими криками носились по аллее.
Грейс не пыталась прикрыть живот, да ей и нечем было это сделать, разве что руками. Но ее руки безвольно повисли; она смотрела на Дональда и думала о том, что отдала бы все на свете, лишь бы избежать этого момента Она и так сдерживалась изо всех сил – уже много месяцев он обращался с ней исключительно холодно, иногда буквально не замечая по нескольку дней подряд. Только в присутствии Дэвида или других посетителей он держал себя так умело, что никто не замечал ничего особенного.
– Ты… значит, ты…
– Да, именно… – ее голос был спокоен и не дрожал. Сейчас Грейс не чувствовала страха перед ним и не испытывала стыда за свое признание. Наконец, наконец, все прояснится. Ужасный период, прожитый ею во лжи, окончен. Теперь ей не придется скрываться, с этого дня свежий ветер развеет душную атмосферу дома. Если ее вынудили жить в грехе – что ж, пусть так и будет.
Такие чувства овладели Грейс при виде Дональда, но в следующий момент она уже кричала, прикрывая лицо руками:
 
– Нет! Нет!
Молниеносным движением Дональд схватил со стола массивный тяжелый кувшин граненого стекла. Казалось, уже ничто не может спасти Грейс, и кувшин обрушится на ее голову. Она согнулась почти вдвое в предчувствии удара, но под изгибом своей руки увидела, как он, так и не выпустив массивный стеклянный предмет, стукнул им по шкафу. Затем с громким звуком кувшин упал на пол, но не разбился.
Шатаясь, Грейс отступила к стене.
Лицо Дональда посинело, как будто его вот-вот должен хватить сердечный приступ. Он показался ей огромным; глаза его горели ненавистью к ней. Потом его тело начало судорожно подергиваться, как у старика. Казалось, у него трясется все: ноги, руки, лицо. Качаясь, он повернулся к дверце шкафа, положил на нее руку и уткнул в локоть лицо.
Грейс все еще стояла у стены и смотрела на него. Ее била нервная дрожь. Она чувствовала, что однажды случится нечто подобное, вот почему она хотела уехать, не объясняясь с ним с глазу на глаз. Он чуть не ударил ее кувшином – этот вежливый, элегантный, всегда сдержанный священник. Он мог убить ее – и ее ребенка.
Но сначала удар нанесла она, удар по его самолюбию.
Он повернулся, но так и остался стоять возле шкафа, как будто боялся, что упадет, если отпустит дверцу. Он посмотрел на Грейс и, дважды сглотнув, с трудом проговорил:
– Ты, ты довела меня до этого, ты заставила меня… – Дональд посмотрел на кувшин, потом голова его опустилась, и он покачал ею из стороны в сторону. – Ты опозорила меня, унизила…
В этот момент как раз под окнами раздался голос Беатрис. Девочка чуть не плакала.
– Нет! Стиви! Нет, не надо, Стиви.
Стивен что-то ответил, но его слова были неразборчивы. Потом Беатрис громко закричала.
Грейс, зная, что Стивен наверняка начнет сейчас обижать девочку, хотела подойти к окну, но не смогла отвести глаз от Дональда. В этот момент она чувствовала к нему жалость.
Шатаясь, как пьяный, он подошел к низкому детскому стулу и, чтобы не упасть, уперся в него коленями. Его тело все еще подергивалось, когда он, подавшись вперед, еле слышно простонал:
– Ты безнравственна… ты не лучше, чем уличная женщина… шлюха.
Ее жалость исчезла.
– А кто в этом виноват? – прежде чем он успел что-то ответить, Грейс торопливо, с горечью, продолжила: – Ну, что ж, завтра я избавлю тебя от необходимости жить с безнравственной особой: я уезжаю… навсегда.
Дональд выпрямился, и как раз в тот момент, когда пронзительный крик Беатрис достиг высочайшей точки, вытянув дрожащую руку в сторону окна, с благоговейным ужасом спросил:
– Но дети… ты бросишь детей?
– Нет, – Грейс покачала головой: – Я не собираюсь… Дональд широко раскинул руки, как будто собрался закрыть своим телом какую-то пробоину, предотвращая ужасную катастрофу, и начал ходить в узком проходе между столом и стеной, напоминая своими быстрыми движениями заводную игрушку.
– Ты не можешь бросить моих детей… моих детей. Ты хочешь оставить их без матери, они будут жить в позоре. Слышишь? В позоре!
Подергивания его на секунду прекратились, потом он продолжал говорить – быстро, неясно и теперь почти бессвязно, о детях, о его детях. Грейс молча смотрела на него. Дональд напоминал ей ребенка, прибегнувшего к последнему средству самозащиты. Он не желал слушать ее, он знал, что она скажет: «Я забираю детей с собой». Он не допускал такого варианта и, по-видимому, считал, что если будет говорить без передышки, то она не сможет сообщить ему, что забирает детей. Как недалекий человек, Дональд видел теперь лишь один способ доказать собственную правоту – силой своего голоса.
– Прекрати! Немедленно! Прекрати, говорю тебе! – закричала неожиданно Грейс, как иногда прикрикивала на детей. Дональд замолчал и остановился, изумленно глядя на нее. Пот стекал по его лицу. Медленно и отчетливо Грейс продолжала: – Я уезжаю завтра и забираю с собой детей. Ты слышишь? И… и я скажу тебе сейчас кое-что… они не твои дети.