"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Кажется, народ, сидевший (если кому-то принципиально важно — стоявший) в засаде, такой пакости от потенциальной жертвы не ожидал, потому что они, хотя и держали в руках оружие, но рассчитывали, что придется стрелять в уходящую машину и, поэтому, им пришлось потратить секунды, чтобы повернуться в мою сторону и ответить. Но за это время я успел подстрелить двоих.
Нет, вру. Только одного, потому что второй, хотя и был зацеплен моей пулей, остался на ногах. Упав на бок, я перекатился на другое место, а в то, где я только что был, впилось сразу две пули.
Бух!
В наш «фордик», взятый в рассрочку, ударилась машина преследования. Ага, там водила убит. А мой поручик, стоя во весь рост, палил из нагана, словно в тире.
— Поручик, мать твою! Пригнись! — крикнул я.
Хорошо садят! Но и мой браунинг работал вовсю. Вон, еще один согнулся пополам и упал, а я опять сменил диспозицию — откатился обратно и снова выстрелил.
Щёлк… А обойма-то кончилась…
Не жалея парадно-выходного костюма, откатился в другую сторону — под наше авто, выщелкнул старый магазин, вставил новый. Выстрелив из-под машины, попал в чью-то неосторожно выставленную ногу и выкатился на открытое пространство.
Кажись, все… Ан, нет. С левой стороны еще один.
— Поручик, да пригнись же ты!
Я этого Лоботрясова сам убью.
— Поручик, мать твою, в душу колом и в святого Станислава с просвистом.
Подскочив, словно шарик, я выстрелил в последнего, оставшегося на ногах. А ведь попал. Правильно меня учили умные люди — стреляй в живот, точно куда-нибудь попадешь.
А ведь теперь точно, все. Уличный бой, он как драка — длится недолго. Если дольше — так или патроны кончатся, или полиция подъедет.
Так, в авто признаков жизни никто не подает. Не то все убиты, не то ранены. А что здесь, у меня? Двое убитых, а еще двое раненых.
Отшвырнув в сторону валявшиеся на земле пистолеты, осмотрелся — а где мой поручик?
А поручик и кавалер Лоботрясов сидел на земле с перекошенным лицом. Так, куда его?
— А здорово вы, товарищ начальник, материться умеете, — с уважением сказал Лоботрясов, стараясь зажать рану на груди.
Как это так? Мне показалось, что ему сейчас выстрелят в спину, а он поймал в грудь?
— Ты бы молчал, кавалер святого Станислава и святой Анны, — буркнул я, пытаясь сообразить, из чего бы соорудить повязку? Не придумав ничего лучшего, скинул с себя пиджак, потом рубашку и принялся рвать ее на полосы.
Перевязывая — вернее, наматывая полосы прямо на одежду, пробурчал:
— Какого… хрена стоял, словно на расстреле? Присесть не мог? Мишень хренова.
— А я стрелять не умею, — признался Лоботрясов. — Как наган взводить знаю, крючок выжму, а когда целиться приходится, я глаза закрываю. Чуть было из училища не выгнали, но пожалели из-за таланта к технике. А тут я ствол навел, да и стал палить.
И правильно говорят, что везет… некоторым. И странно, что из училища не выгнали. И где-то я читал, что Мартынов, который Лермонтова на дуэли убил, тоже стрелять не умел. Вот в это я абсолютно не верю. Не дослужился бы Мартынов до майора, убили бы его на Кавказе в чине прапорщика, если бы стрелять не умел.
Вроде забинтовал. Хотя повязка и набухает кровью, но не чрезмерно. Сейчас должна полиция приехать, «скорую» вызовут. Рана, вроде и ничего. Сразу не умер, надежда есть. Главное, чтобы кровью не истек.
— За что же тебе «клюкву» со «стасиком» дали?
— Так я же ни в кого не стрелял, я командовал, — пояснил офицер бронероты.
Лоботрясов пытался еще что-то сказать, но я пресек его попытки на корню. Не знаю, что там у него задето, целы ли ребра, насколько серьезно кровотечение, но лучше поберечь силы. И я дурак, что задаю парню вопросы…
Я чуть-чуть приподнял поручика, придав тому полусидячее положение, чтобы ему было легче дышать, а потом закрыл ладонью рану поверх бинтов.
Фух, вроде бы шум моторов, крики ажанов, а меня уже подхватывают под белы руки, чтобы подпустить к раненому врача.
— Позвольте, — потянулся я за пиджаком, потому что один из полицейских уже приготовил «браслеты», чтобы сковать подозреваемого.
Ага, как же. Наручники сомкнулись, а потом на меня все-таки накинули пиджак. Но так уже лучше. Сентябрь, хотя и теплый месяц, но в одной лишь нательной рубахе прохладно.
Глава 20
Гражданство для мышки-норушки
— А вы уверены, мсье Марро, что эта картина художников Барбизонской школы? — неуверенно поинтересовался я. Про эту школу я знал только, что она была, и что ее представители писали пейзажи.
На самом-то деле, картина представляла собой жалкое зрелище — натянутый на новый подрамник холст, почерневший от времени, со сгибами, с облупившейся краской и пятнами, из-за чего вообще было сложно понять — пейзаж это, натюрморт или вообще портрет Наполеона. Как мне сказала мышка-норушка, коллекционная ценность такого полотна ноль. А уж в Лувре такая «картина» не нужна и с доплатой.
— С картинами, мсье Кустов, а особенно с теми, что пребывают в столь плачевном состоянии, всегда так, — наставительно произнес министр внутренних дел. — Загрязнения, дефекты и утраты, это бывает. Но если этим полотном займутся реставраторы, то через два, а может и три года, мы увидим, что это действительно работа… Руссо или Депре. В крайнем случае, кого-то из их последователей.
Марро рассуждал как заправский искусствовед, который еще и подрабатывает оценщиком краденого. Спорить не стану. Мария за этот холст целых пятьдесят или сто франков заплатила, жалко, если добро пропадет. А вдруг и на самом деле кто-то из старой школы? Если картину в ближайшее время мыши не съедят, то лет через сто-двести лет, с помощью каких-нибудь спектроскопов, это определят.
— Наверняка реставрационные работы будут стоить немалых денег, — осторожно подпихнул я министру тугой конвертик, который мсье Марро благосклонно прикрыл газеткой, а потом спихнул в выдвинутый ящик стола. — Госпожа Семеновская просила передать на благое дело.
— Прошение и ходатайство при вас? — спросил министр.
— Разумеется, — выложил я на стол прошение мадмуазель Семеновской о предоставление ей гражданства Франции, копию ее свидетельства о рождении, квитанции об уплате налогов, а также ходатайство-характеристика, подписанное кавалером ордена Почетного легиона, который уверял, что мадмуазель характеризуется самым наилучшим образом, поэтому она заслуживает права стать гражданкой Франции. Такое ходатайство, как мне говорили, стоит дорого и кавалеры ими не разбрасываются. Так я и не собираюсь разбрасываться.
— Министр культуры тоже замолвит словечко и присовокупит к нему свидетельство о том, что мадмуазель Семеновская передала в дар Франции бесценное полотно.
— Да, это очень хорошо, что будет еще и ходатайство министра культуры, — кивнул я, вытаскивая еще один конвертик, но тоньше. — И да, еще раз хочу отметить, что реставрационные работы стоят недешево.
Второй конвертик полетел вслед за первым.
— По понедельникам президент подписывает указы о предоставлении гражданства Франции за особые заслуги. В списке, как правило, человек пять-шесть, иногда и вообще никого. Некогда был установлен лимит на такие вещи, он строго соблюдается. Но не сомневаюсь, что мсье Мильеран оценит благородный жест вашей соотечественницы.
— Благодарю вас, мсье Марран.
Министра было за что благодарить. Если бы мышке-норушке ждать французского гражданства обычным образом, то можно прождать очень долго, лет пять, а то и десять. А если пойти «проторенным» путем, то ждать поменьше, а вот платить побольше. Наверное, даже с сто тысяч франков не уложишься. Сейчас же нам все это дело обошлось лишь в двадцать пять тысяч франков — двадцать министру внутренних дел и пять — министру культуры. Не такие и великие деньги для министров, но и не маленькие, но и дел-то всего ничего, а курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. А данном случае министр вообще ни на что не рассчитывал, тут, ему еще и подарок. Но пусть будет. Не исключено, что министр внутренних дел мне еще пригодится.