"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— Ты, наверное, есть хочешь? — поинтересовалась Галина Витальевна.
Есть мне и на самом деле хотелось, но просить хозяйку меня покормить не решался. Скорее всего, у нее у самой есть нечего. 
— С хлебом у меня плохо, а так ничего, жить можно, — сообщила хозяйка, начиная собирать разбросанные по комнате детали одежды. — Мы по весне огород вскопали, картошечку посадили, морковку, а потом весь урожай мне одной достался.
Галина Витальевна вздохнула.
— Что-то случилось? — поинтересовался я, ожидая услышать нечто печальное для хозяйки, но меня абсолютно не касающееся.
— Не знаю, как и посмотреть, — повела хозяйка плечами. — С одной стороны, очень все хорошо, а с другой — грустно. Андрюшечка же механиком авиационным служил, а механик он хороший, любой самолет починить сможет, так его англичане к себе на службу зазвали, предложили в Англию переехать. Он им — только вместе с мамкой. А те говорят — с мамкой, так с мамкой, места на корабле есть. Так что уехали они еще в июле, и как я одна буду, ума не приложу. 
Андрюшечка — это тот легендарный племянник, о котором Галина много раз говорила, но которого я ни разу не видел. А ведь не упомянула ни разу, чем занимался племянник. А может, просто значения не придала?
— Володя, а ты картошку жареную будешь есть? — поинтересовалась Галина, застегивая последние пуговицы. 
Жареную картошку?! Чего тут спрашивать? Я бы картошечку и вареную ел, а уж жареную-то сто лет не пробовал. Ну, может не сто, но года полтора точно.
— Правда жарить придется на китовом жире, — загрустила хозяйка. — Андрюшка, когда уезжал, две большущие банки притащил. Одна уже кончилась, а второй до весны хватит.
Да хоть на машинном масле. Я бы и такую съел. А на китовом жире это даже интересно. 
Галина Витальевна перебралась на кухню, я за ней. Наблюдая, как женщина ловко и экономно счищает кожуру, спросил:
— Галь, а ты из городской библиотеки никого не знаешь?
— Директора знаю и все. Платон Ильич тоже в благотворительное общество входил. 
— А где он живет, не помнишь?
Галина Витальевна задумалась, однако это не помешало ей порезать картошку, и поставить на примус сковороду. Ишь, у нее и бензин есть. Не иначе тоже племянник помог.
— Точно не скажу, но где-то на Воскресенской. Да, точно. Дом у него такой, скромный, стоит слегка наособицу, а за домом роща. Не знаю, может деревья уже на дрова срубили, но в прошлом году была. 
Дом наособицу — это хорошо. И для английского агента, и для меня. Меньше шума будет. Хотел сказать «Галя, ты гений», но не стал, чтобы не привлекать внимание. Я его и без этого привлек.
— А зачем он тебе? — спросила хозяйка, вытаскивая из кухонного шкафа стеклянную банку и зачерпывая ложкой комок желтоватого жира. 
Запах от растопленного китового жира шел не очень приятный, но терпимый, я думал, что будет хуже.
— Сама-то банка здоровущая, фунтов на двадцать, а я, чтобы каждый раз ложкой не лазать, понемногу и перекладываю, — пояснила Галя, начиная высыпать на сковороду картошку. — Так ты не сказал, зачем тебе Платон Ильич-то понадобился? Или думаешь, что он тебя в контрразведку и сдал?
— Да нет, я так не думаю, точно знаю, кто меня в контрразведку сдал. Просто повидаться думал, узнать, как он теперь.
— Да как все, — пожала плечами квартирная хозяйка. — Платон Ильич честнейший человек. Он на свои деньги для общества книги покупал, нам для вязания нитки заказывал.
— Для вязания? — не понял я.
— Ну да. Женщины чулочки там вязали, носочки, варежки всякие, потом все это на благотворительном аукционе продавали, а все деньги в пользу Сиротского приюта перечисляли. Понимаю, сейчас это все смешно звучит, но тогда казалось — важное дело делаем.
— Почему же смешно? Война закончится, снова станешь чулочки вязать, чтобы в детские приюты их отдавать.
— Скорее бы, — вздохнула Галина. — Мне-то грех жаловаться, живу лучше других. Когда Настасья с Андрюшкой уезжали, они мне еще и свой дом отдали — мол, делай что хочешь. Так я его продала. Денег, правда, с гулькин хрен выручила, но хоть какие-то. 
 
Пошевелив картошку, от которой разносился божественный аромат, перекрывший запах китового жира, хозяйка посолила ее, а я вспомнил, что в кармане шинели осталось несколько сухарей, прихваченных на всякий случай.
Сбегав в прихожую, притащил их и положил на стол.
— Вот, моя доля, — скромно сказал я.
Галина Витальевна оставила в покое уже почти поджарившуюся картошку и как-то благоговейно взяла сухарь, с наслаждением его понюхала:
— Ух ты, настоящий! А мы здесь уже и забыли, как настоящий хлеб пахнет. Я раньше пироги пекла или хлеб, но мука давным-давно не продается, а в покупной хлеб всякую дрянь добавляют — не то костную муку, не то опилки.
Мы ели жареную картошку, черпая ее ложками, прямо со сковородки, а не как положено по правилам этикета. Галина выставила на стол еще и соленые огурцы, так что пир получился отменным. Хозяйка грызла сухарь прекрасными белыми зубами, что для ее возраста да еще и с поправкой на эпоху и отсутствие стоматологов, как-то даже и непривычно. 
Покончив с картошкой, Галинка поставила на примус чайник, спохватившись, что могла это сделать и раньше.
— Полоротая я какая-то стала, — повинилась хозяйка, а я только погладил ее по руке.
— Глупости это. Да и какая разница, когда чайник ставить?
В ожидании закипающего чайника (так и вспоминается Джером К. Джером, уверявший, что нужно отвернуться от чайника, чтобы он скорее закипел), мы на минуту замолчали. 
— Володя, ты же по делу в Архангельск прибыл, да? — спросила Галина. И что ей на это скажешь? Я предпочел лишь кивнуть. — Когда сюда красные придут?
— В феврале, — сообщил я. Точную дату не помнил, но где-то в двадцатых числах.
— А что с нами со всеми будет?
— А что с вами должно быть? — не понял я. 
— Кто говорит: красные придут, всех расстреляют, кто говорит, ничего не будет. Селезнев — помнишь такого? Ты за него два раза в ночные дежурства ходил, так он сказал — всех нас в Северной Двине утопят, чтобы патроны не тратить.
— А тебя есть за что в реке топить или расстреливать? — поинтересовался я. — Ты в белогвардейской контрразведке работала, пленных расстреливала?
— Да что ты за глупости-то говоришь? — обиделась женщина.
— Вот видишь, тебя и расстреливать не за что. А Селезнева, если он и на самом деле контрразведке стучал, может и расстреляют.
— Что делал? — не поняла Галина.
Ох ты, опять использовал термин, этому времени еще неизвестный.
— Стучал, то есть закладывал.
М-да, объяснил, называется, но Галинка все поняла.
— Про Митрофана Арсентьевича доподлинно неизвестно — доносил он на кого в контрразведку, не доносил. Вот в городское управление и мобилизационный отдел доносил, это так. Но что ему оставалось делать, если приказывают? Я же тоже на тебя донесла, не забыл?
— Если Селезнев только про уклонистов от армии доносил, это одно дело, — начал объяснять я, сам не уверенный, все ли правильно говорю. — Сколько у нас бывших белогвардейцев служит, не счесть, и никто им претензий не предъявляет. Если лицом к лицу сходимся, никаких обид. Так и здесь. Допустим, сдавал в мобилизационный отдел уклонистов от службы, был патриотом белого дела, так и черт с ним. Но если он контрразведке людей сдавал, а те потом кто под расстрел пошли, кто на Мудьюг или на Йоканьгу, это другое. Но ведь его вину еще доказать нужно.
— С Мудьюга, говорят, целая группа сбежать пыталась, человек сто. Только никто убежать не смог, догнали и расстреляли. Говорили, их даже хоронить не стали, чтобы другим неповадно было. Я уж подумала, может, и Володькины косточки где-то лежат, неприбранные… 
— Как видишь, не расстреляли, — скупо сказал я, не желая вдаваться в подробности. 
Пожалуй, мне уже пора. Иначе Серафим станет волноваться. Того и гляди, решит, что его боевого товарища опять захватила вражеская контрразведка, возьмет да и повернет ледокол «Таймыр» на Архангельск.