"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Но все-таки, отчего нет вызова из Москвы? Потом до меня начало доходить, что сейчас ни Кедрову, ни, тем более, Троцкому, не до меня. Боюсь, им даже не до Архангельска. В сентябре девятнадцатого года Вооруженные силы юга России начали наступление на Москву. Точные даты уже не помню, но где-то числа пятнадцатого или семнадцатого сентября Деникин возьмет Сумы, Старый Оскол. Потом падут Курск и Рыльск.
В Москве нынче паника. Уже создается подпольный комитет партии, правительство планирует эвакуацию в Вологду.
А на Востоке адмирал Колчак тоже начнет наступление, отбросит красных (то есть, нас) от реки Тобол.
Троцкий, скорее всего, мечется по фронтам, организуя новую линию обороны, латает дыры, перебрасывает с одного места в другое полки и дивизии, а Кедров, вполне возможно, участвует в отборе сотрудников, которых оставят в Москве для диверсионной работы.
Мне чуточку легче, так как знаю, что наступление Деникина на Москву и Колчака на Восточном фронте, это последние удачи белой армии. И там, и тут, наступления будут отбиты, а звезда белого движения начнет стремительно закатываться. 
Парни из бригады переживают, что наступление на Архангельск остановлено, но почему это сделано, не понимают. Но кое-кто — например, Виктор Спешилов и комбриг Терентьев (кстати, бывший подполковник), догадываются, что снова начнут перебрасывать части с Северного фронта на Восточный и Южный, оставив здесь кое-какое количество, чтобы армия Миллера не слишком наглела. 
И впрямь, начали перебрасывать. Только не на восток или юг, а на северо-запад, под Питер. Там, для «полного счастья», началось наступление Юденича. Из нашей дивизии половину личного состава отправили на Петроградский фронт, оголив и без того куцые участки обороны. Бригадная структура пока оставалась, но если реально — она уже не нужна. Куда годится полк, если в нем наличествует восемьсот штыков, а в батальонах по двести-триста человек? Да взять целиком нашу доблестную дивизию, то по обычным меркам она едва-едва тянула на полк.
Было бы странно, если бы Миллер этим не воспользовался. Где он и силы брал? С эвакуацией союзников белые должны были впасть в отчаяние и начинать срочно сдаваться, но получилось наоборот. Миллер словно обрел второе дыхание и повел наступление по нескольким направлениям. На Кольском полуострове нас отбросили километров на сорок. Им удалось захватить Онегу и почти весь Онежский район, но самое скверное — станцию Плесецкую, которую не могли взять с осени восемнадцатого, даже вместе с союзниками. Наверное, и сейчас бы не взяли, если бы не обстреляли наших бойцов снарядами, начиненными химическим газом. Те, кто сумел спастись, говорили, что ощущали запах прелого сена. Стало быть, применяли фосген. А ведь про фосген я не знал. 
Похоже, белые смогут «оседлать» железную дорогу и начать наступление на Вологду.
Эти новости я узнавал от Спешилова, который возвращался на ночлег поздней ночью, устало рассказывал о событиях дня, а то и без всякого разговора немедленно «отрубался». Как-то раз, когда мой друг-комиссар пришел чуть пораньше и, с удовольствием попивая кипяток, приправленный какой-то пахучей травой, спросил:
— Вот ты скажи, почему Терентьев такой спокойный? У нас скоро фронт прорвется, белые наступают, а ему хоть бы хны. Говорит — ты, товарищ комиссар, своим делом занимайся, просвещай бойцов и командиров, а на фронте у нас все нормально. Вот, если заметишь, что я белым разведданные передаю или собираюсь всей бригадой к Миллеру перейти, тогда вмешивайся. Можешь сам меня пристрелить, можешь под трибунал подвести. Шутки ему. Так ведь дошутится!
Командиру бригады повезло с комиссаром. В отличие от других, Спешилов в оперативные дела не совался и не изображал из себя великого полководца, чем грешили иные политработники, вмешивавшиеся в приказания командиров, сводя на нет достигнутые успехи. 
— Так прав твой Терентьев, — пытался утешить я комиссара. — Сам посуди — белые фронт растянули, а откуда людей брать станут? Всех мальчишек и стариков под ружье поставят? Так еще летом поставили, сам видел. Перебежчики да военнопленные народ ненадежный, сам знаешь.
 
— И что, ждать, пока у них фронт растянется? — огрызнулся комиссар.
— Можно и так, — хмыкнул я. — Фронт растягивается, солдат кормить надо, а где провизию брать? Союзнички вместе с консервами и галетами — тю-тю. Продовольствие, что не вывезли, англичане в Северной Двине утопили. У крестьян белые уже последнее выскребли, жди теперь восстаний.
— Да все я понимаю, — вздохнул комиссар. — Понимаю, что людей сбережем, но сил уже нет. Вон, в Сибири народ воюет, так уж воюет. Или на юге. А мы, как куры, топчемся на одном месте.
— Ты, случайно, рапорт о переводе не написал? — поинтересовался я.
По тому, как у бригадного комиссара дернулась щека, понял, что угадал. И что ему отказали.
— Ничего, здесь ты нужнее, — утешил я друга.
— Слушай, Володя, а тебе в самом деле не обидно? — вдруг спросил меня комиссар бригады, украдкой поглядываю на свою грудь, где со вчерашнего дня пламенел орден Красного знамени.
Вчера в бригаде состоялся настоящий праздник. Из Вологды прибыл член РВС шестой армии товарищ Кузьмин, вручивший 157-му полку Почётное революционное Красное знамя ВЦИК за летние бои на Северной Двине. 158-й полк, бывший на построении, молча завидовал и обещал, что в ближайшее время тоже заслужит собственное Почетное знамя.
Кроме самого знамени Кузьмин вручил два ордена Красного знамени, сделав кавалером первой и пока единственной награды республики Виктора Спешилова и Серафима Корсакова.
Что тут скажешь? Немного обидно, что не дали. Если честно — пока стоял в общем строю, надеялся, что вот-вот назовут и мою фамилию, но не дождался.
Обмывать боевые награды здесь еще не принято, но и Володя, и Серафим, уже не по одному разу подходили ко мне, говорили —мол, им теперь неудобно орден носить, что готовы пойти в РВС армии, подтвердить, что Аксенов заслуживает награду не меньше, чем они. Я отвечал, что ордена им дали не за побег с Мудьюга, а за другие дела, более важные для революции. Виктор за белогвардейцев, что перешли на нашу сторону, уже заслужил награду, а Серафим в подполье себя проявил наилучшим образом. Если бы не пальнул из пушки, то потеряли бы мы ценного товарища. Вот если бы из всех беглецов Красное знамя дали двенадцати, а тринадцатому, то есть мне, кавалерство не присвоили, тогда да, обидно.
— Так Володя, ты все-таки скажи, а? — настаивал Виктор.
— Нет, ребята, я не гордый. Не заглядывая вдаль, Так скажу: зачем мне орден?
Я согласен на медаль, — ответил я строкой из бессмертной поэмы и пояснил: — У нас на фронте так говорили, если вместо Георгия медалью награждали.
— Так нет в нашей республике медалей, — пожал плечами Виктор, не оценив юмора.
— Будут когда-нибудь, — отмахнулся я. Вспомнив о награде, лежащей где-то в Москве в письменном столе Кедрова, похвастал: — Зато у меня именные часы есть от товарища Дзержинского. Война закончится — стану на пузе носить, чтобы все видели.
— А что, часы штука полезная, — кивнул комиссар. — Вон, бате на работе казенный «Брегет» выдали, так ему сносу нет. 
Работникам железной дороги выдавали часы? Не знал. Ладно бы еще машинистам, а обходчикам-то зачем?
Мы собрались ложиться спать, когда во входную дверь кто-то требовательно застучал. Виктор, на всякий случай прихватив оружие, пошел выяснять, что случилось. Вернувшись, сообщил: 
— Вестовой от комбрига. Просит немедленно явиться. Еще просил по возможности взять с собой товарища Аксенова. Так что давай собираться.
Если комиссар показывался на квартире редко, то командир бригады, похоже, вообще дневал и ночевал в штабе. 
Мы с Виктором зашли в кабинет, на двери которого еще сохранилась старорежимная табличка «Директоръ школы».
Командир бригады — невысокий крепыш с залысинами — был не один. В кабинете сидел старик городского вида — в пальто и в кепке, хотя остальной люд здесь ходил в картузах и в поддевках.