"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
— И что дальше? — поинтересовался комиссар, которого я не посвятил в свой замысел.
А как мог посвятить, если и сам толком не знал, что стану делать? У меня были лишь смутные соображения и очень туманная идея. Из категории — как пойдет.
— А ничего. Лошадок заводим во двор, можно корм задать, а сами здесь посидим, покурим, поговорим, — распорядился я.
Мы расселись во дворе, кто где. Курящие принялись скручивать цигарки. Все молчали, а Хаджи-Мурат, продолжал молча колоть дрова, время от времени бросая на нас пристальные взгляды, и явно чего-то ждал.
— Слышь, комиссар, а ты песню какую-нибудь грустную знаешь? — поинтересовался я.
— Грустную? — слегка растерялся Виктор.
— Ну, какую-нибудь такую, этакую, чтобы плакать хотелось, — пытался разъяснить я. — Нам надо соответствующее настроение создать. Ну, что-нибудь вроде: Тихо вокруг, сопки покрыты мглой. Вот из-за туч блеснула луна, могилы хранят покой.
Виктор мою идею понял. Откашлявшись, комиссар начал петь:
На Северном Пинежском фронте,
В низинах болотистых мхов,
Там бьются герои за правду,
За счастье грядущих веков.
Народ принялся подпевать. И не только наши, но и бойцы Хаджи-Мурата, подтягивавшиеся из других дворов, дружно запели.
Там слышны глухие раскаты,
Там жерла у пушек гремят,
Там рвутся ручные гранаты,
И землю взрывает снаряд.
А дома отец во кручине,
Сидит пригорюнилась мать,
А сына давно нет в помине,
О сыне им хочется знать.
Вот с фронта приходят известья,
И есть в них военный приказ
О сыне, погибшем геройски
За нашу советскую власть.
Убит он английским снарядом,
Засыпан холодной землей,
Над Пинегой в этой могиле
Лежит похоронен герой.
Песня была такая грустная, что после нее не в бой идти, а умереть хотелось.
И тут Хаджи-Мурат не выдержал. Бросив топор, подошел к нам.
— Камиссар, зачэм приэхал? — спросил наш «краснознаменец». — Я жэ сказал, что толка с камандующым армыи разгавариват стану. Нэ с камандыром, нэ с камиссарам брыгады нэ хачу гаварит.
— А он сюда не как комиссар приехал, — сообщил я. — Виктор сюда приехал, как один из нас, из беглецов Мудьюгских.
— Я спрасыл — зачэм приэхал? — грозно поинтересовался Хаджи-Мурат. — Я сэйчас плэт вазму, быстра скажэт.
— Если ты плеть возьмешь, то я полено, — пообещал я. — Умереть вместе с тобой мы согласны, а плетью ты кого-нибудь другого бить станешь. Давай лучше песню споем, пока все живы.
Хаджи-Мурат, изрядно озадаченный нашим поведением, принялся ходить кругами по двору. Раза два принимался колоть дрова, но бросил это дело. Ушел в дом, а вернулся уже одетым в черкеску, со всеми своими блестящими штучками и оружием. Но без нагайки. На сей раз он избрал собеседником меня.
— Выдэл тэбя, как ты отрад вэл, как за балными ухажывал, как людэй из огна тащыл. Уважаю! Джыгит! Ты кэм до Мудюга был?
Пришлось поднямать задницу с уже нагретого бревна и отвести Хаджи-Мурата в сторонку. Не то чтобы я опасался делиться секретами при всех, а чтобы партизан-орденоносец проникся.
— Кто я такой, сказать не имею права. Скажу, что я делал — это большой секрет, но ты человек надежный. Я в Архангельске задание товарища Троцкого выполнял. А как выполнил, в контрразведку попал, а уже оттуда и на Мудьюг.
— Таварыша Троцкаго? — обомлел Хаджи-Мурат. — Ты самаго таварыша Троцкаго выдел?
— Вот, как тебя. Он же мне лично задание давал, в собственном бронепоезде.
— А ты таварышу Троцкаму далажил, что заданые выпалнил? — строго спросил Хаджи-Мурат.
— Не успел, — развел я руками. — Когда же докладывать-то было? Вначале бежали, потом болели. А теперь еще и ты.
— А что я? — не понял Хаджи-Мурат.
— А то… ты отказываешься исполнять приказ командира бригады. Сам знаешь, что бывает, если приказы не исполнять.
— Нэ должэн я приказы камандыра брыгады испалнать, нэ должэн, — горячо возразил Хаджи-Мурат. — Мой отрат — лучшый в армыи. А лучшые далжны камандыру армыи падчынатся. В крайный случай — камандыр дывизий. Прыкажэт камбрыг — откажус, будут заставлат — дратся станэм!
— А я разве спорю? — пожал я плечами. — Не хочешь комбригу подчиняться, никто не заставит. Отряд свой положишь, сам ляжешь. Сейчас о тебе вся страна знает вместе с товарищем Троцким — вот, мол, товарищ Хаджи-Мурат — боевой командир, кавалер ордена Красного знамени. А если ты с командиром бригады сцепишься, со своими воевать станешь, то и страна забудет, что у нее такой герой есть.
— Э, я смэрти нэ боюсь, — рубанул кавказец ребром ладони по воздуху, рассекая его, словно саблей.
— А вот я боюсь, — признался я, покачав головой. — И комиссар боится, и остальные ребята. Но придется.
— Пачэму придется? Тэбе еше товарышу Троцкаму нужна докладывать, — забеспокоился Хаджи-Мурат.
— Другие доложат, — улыбнулся я. — Таких как я у товарища Троцкого много. Вот таких, как ты, мало.
Развернувшись, пошел к товарищам, продолжавшими петь. А песня была длинная-длинная.
О северном нашем герое
Потомство вспомянет всегда,
О том, как погиб он на фронте
За Красное знамя труда…
Кажется, Хаджи-Мурат уже кипел похлеще самовара или паровозного котла с сорванным клапаном.
— Так зачэм вы приэхал? — рявкнул он так, что заржали перепуганные кони, а бойцы подскочили на месте.
— Хаджи-Мурат, ты же умный человек, неужели не догадался? — спросил я, делая вид, что несказанно удивлен. — Мы тебе жизнью обязаны и не один раз, а целых три. Ты нас от голода спас — это раз; от болезни — два; а еще от пожара — это три. Нам с тобой по гроб жизни не рассчитаться. Мне бы с моими товарищами тебя с твоими ребятами хотя бы разочек спасти, но не выйдет. И воевать против своих мы не станем. Стало быть, остается нам вместе с тобой и остальными умереть, вот и все.
Хаджи-Мурат опять начал наматывать круги по двору. Наконец, не выдержав, остановился. Вложив в рот два пальца, свистнул так, что заложило уши.
Видимо, в отряде разбойничий свист служил сигналом для сбора. Командир дождался, пока бойцы соберутся, положил руку на эфес сабли и сказал:
— Моя голова так думает — нада в Пинегу ехат, с комбригам мирытся. Сэйчас обэдат будэм, патом канэй сэдлат. Разайтыс.
Я с облегчением перевел дух. Ну, слава тебе господи. И про обед, это совсем правильно.
Глава 7. Войско на привале
Я торчу в Пинеге уже неделю. С одной стороны, немного грустно, что в Москве обо мне забыли, с другой — мне здесь нравилось. В кои-то веки можно просто есть, спать и не думать, какую подлянку подкинет жизнь в ближайшие два часа. Щедротами моих квартирных хозяев я немного отъелся, согнав с себя тюремную и болезненную худобу. Стараниями бригадного комиссара и моего нового друга Виктора заполучил новенькую гимнастерку, галифе, шинель и сапоги. Вот теперь стал похож на человека. Я даже раздобыл себе оружие. Увы, браунинга не отыскалось, пришлось брать револьвер. Но и «наган» — неплохо, а не то без оружия чувствовал себя голым. Привык, понимаете ли.
После нашего триумфального возвращения с отрядом Хаджи-Мурата, который принес торжественное извинение командиру бригады, мой авторитет среди командования изрядно вырос. Мне дали время оклематься после болезни, и я отказываться не стал, хотя другие товарищи уже в строю. Подозреваю, что командиры просто не представляли, к чему меня приставить, а дело бы нашлось. Особист, один на всю дивизию, мотался по территории сопоставимой если не с Францией, то с Чехией вкупе со Словакией, и помощник ему бы не помешал, но трогать человека из Москвы, ожидающего приказа, не решился.