"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— А ты плюнь, — посоветовал я Виктору. — Тебе же сказали: до выяснения полномочий, значит, для тебя я пока лишь боевой товарищ, с которым ты из тюрьмы бежал, верно?
— Верно, — согласился комбриг.
— Стало быть, жду ваших распоряжений, товарищ бригадный комиссар. 
— Тогда слушайте боевой приказ, товарищ Аксенов. Выделю вам бойца в сопровождение, отправляйтесь на квартиру и отдыхайте. Я, как чувствовал, для тебя местечко приберег.
Квартира, вернее, небольшая комната в довольно просторном доме, имела мягкую кровать, на которую я немедленно упал, и заснул. Приходил ли ночевать комиссар, я так и не понял, но утром меня ждал шикарный завтрак, состоящий из вареной картошки, жареных окуней и настоящего хлеба. Под боком Шенкурский уезд, единственный из уездов Архангельской губернии, обеспечивавший себя зерном. И даже сейчас, несмотря на продразверстку и прочее, хлеб здесь есть.
Интерьер дома был сборным — деревенско-городским. Широкие деревянные лавки соседствовали с венскими стульями, а книжный шкаф из красного дерева стоял рядом с сундуками. Впрочем, для небольших русских городов это привычное дело. Вспомнить хотя бы дом моей тетушки в Череповце — тоже самое. 
Хозяева — старичок со старушкой довольно интеллигентного вида — оказались бывшими ссыльными, отправленными в Пинегу лет тридцать назад, но так здесь и осевшими. Михаил Михайлович учительствовал, а Инесса Петровна была обычной домохозяйкой.
Мы стали с ними друзьями, как только я рассказал, что закончил учительскую семинарию, но стать педагогом помешала война.
— Меня сюда за народничество сослали, — пояснил хозяин. — А супруга следом со мной поехала. Я ж не бомбист и не террорист, просто в народ ходил, прокламации раздавал. Мы же хотели интеллигенцию с народом объединить, чтобы совместно социализм строить. Вот мне за социализм четыре года ссылки и дали. Поначалу-то тяжело пришлось — пособие ссыльного тринадцать рублей, а за квартиру платили два рубля в месяц с полтиной. Потом родственники деньги прислали, мы себе дом отстроили. Я в земскую школу пошел работать, сами стали жилье сдавать, легче стало. Потом за примерное поведение два года скостили, да мне уже это и не пригодилось. Два года прожили, дай, думаем, еще немножечко поживем, а потом еще. А там и решили — к чему нам чего-то искать, к чему стремиться? Нигде лучше не будет, останемся-ка мы здесь. Тут нас и дом свой, и школа. Я за тридцать лет всех тутошних мужиков выучил и их детишек. Вон, уже внуков скоро учить начну.
— А вы, случайно, Александра Грина не знали? — заинтересовался я, припоминая, что писателя когда-то сослали именно сюда, в Пинегу.
— Грина? — переспросил хозяин. Посмотрев на хозяйку, пожал плечами. — Нет, такого не знали.
Странно. Все авторы биографий уверяли, что Грин жил именно здесь.
— Александр Степанович Грин, известный писатель, — уточнил я.
— Жил тут когда-то Александр Степанович, только не Грин, а Гриневский, —вспомнила Инесса Петровна. Повернувшись к мужу, спросила: — А ты разве не помнишь? Длинный такой, худой, лицо желтое. У него еще жена такая миленькая была — добрая, с круглым личиком. Она перед самой ссылкой за Гриневского замуж вышла, чтобы их вместе отправили. Гриневские квартиру у Туголуковых снимали.
— Он самый, — обрадовался я. — Фамилию чуточку обрезал, чтобы на иностранную походила.
— А Александр Степанович разве писатель? — удивился старый учитель. — Гриневский сюда за участие в партии социал-революционеров попал, за терроризм что ли, а не за писательство. И супруга у него, ты зря говоришь, что миленькая. Очень дамочка высокомерная была, холодная. Даже поздороваться иной раз не соизволит, а уж в гости кого позвать ни-ни.
— Не за терроризм его сослали, — сказала Инесса Петровна. — Гриневского сослали за то, что жил по чужим документам. За терроризм бы его в Сибирь отправили на каторгу, а то и на виселицу. В Пинеге ссылка мягкой считалась, вроде как в Вологду.
— Может и не за терроризм, — не стал я спорить. — Но он точно в эсерах состоял. А то, что эсер и писатель, разве одно другому мешает? Вон, Савинков «Коня бледного» написал, еще что-то.
 
— Савинков книги пишет? Не знал. Хотя, — призадумался Михаил Михайлович, — до нас эти книги могли и не доходить. У нас, знаете ли, совершенно медвежий угол. Библиотеку ссыльные пытались создать, не получилось. У кого одна книга, у кого две. Мы для себя и для школы книги в Архангельске заказывали, так до него двести верст.
— Александр Степанович, он человек неплохой, но не от мира сего, — вступила хозяйка. — Все по лесам бродил. Ружье возьмет, вроде бы на охоту, а ни разу даже зайца захудалого не принес. А чтобы писатель… Ну, не знаю. Если бы он что-то писал, нам бы сказали. Супругу его жалко было.
— А что так? — удивился я.
— Да так, милая женщина, — вздохнула Инесса Петровна. — Натерпелась бедняжка от него, не приведи господь. Супруга у него… дайте вспомнить, как ее звали? Да, Вера Павловна, родом из богатой семьи. Отец у нее человек богатый, каждый месяц дочери деньги присылал, то пятьдесят рублей, а то и сто. По здешним меркам — неслыханное богатство. Так Александр Степанович и свои деньги на ветер спустит, и жены. И ладно бы просто напился, так еще и наговаривал на себя. У нас как-то тайга горела, народ канавы копал, чтобы пламя остановить. А Гриневский потом сказал — мол, это я лес поджег!
— Точно, — закивал Михаил Михайлович. — Мужики его бить собрались, но мы не позволили, потом урядник приехал, хотел арестовать. А позже выяснилось, что Александр Степанович два дня пил, в лежку лежал, какой ему лес? И зачем же было на себя наговаривать? Мужики и так-то нашего брата-ссыльного не любят. 
Да, странный народ эти писатели. Конечно, я знал, что Александр Степанович выпить любил, но вот таких подробностей не слышал. Любопытно.
— А почему крестьяне ссыльных не любили? — поинтересовался я.
— Известно, почему, — заулыбался хозяин. — Ссыльные на всем готовом живут, им от казны деньги платят. Мужики понять не могли — если он, зараза такая, против царя пошел, так почему царь ему деньги платит? В деревне тринадцать рублей в месяц — деньги огромные. А ссыльные работать не желают, а только водку пьют, книжки читают, да девок портят. Меня-то они сразу зауважали — учитель, детей письму и грамоте обучает. 
Я бы слушал еще и еще, но внезапно явился Виктор. Чувствовалось, что он всю ночь не спал. Хозяева при явлении комиссара деликатно ушли.
— Что-то случилось? — поинтересовался я.
— Случилось, — устало сказал Виктор. — Хаджи-Мурат бучу поднял. 
  
Глава 6. Буча Хаджи-Мурата ​
 
Буча, поднятая Хаджи-Муратом, коли судить по меркам восемнадцатого года, выглядела ерундой. Вот в те времена, если уж затевали бучу, это была настоящая буча! Бойцы собирались на митинг, после чего стреляли комиссаров, смещали командиров рот, а то и дивизий, отказывались идти в бой на пулеметы белых, целыми полками переходили на сторону противника. И дезертирство — вполне обыденное явление, что по одну, что по другую сторону фронта. По весне или по осени, когда начиналось время полевых работ, солдаты разбегались по домам, пахали-сеяли, а потом возвращались. Не было ни расстрелов, ни штрафных рот, ни у нас, ни у белых. За один случай дезертирства ограничивались профилактической работой, а за злостное (от трех до пяти раз!) можно получить два года тюрьмы, так и то арестанты выходили по амнистии к какому-нибудь революционному празднику. Начни расстреливать — половину Красной армии положить можно, а где потом людей брать? 
С партизанщиной Троцкий начал бороться сразу, но в самом начале еще кое-что мог простить, а вот потом, в девятнадцатом, гайки начал закручивать всерьез. До сих пор историки ломают головы — погиб ли Щорс от белогвардейской пули или свои помогли, да и с Железняком не все ясно. А это птицы выше полетом, нежели командир сотни бойцов с далекого Севера, пусть и орденоносец. Миронов, тот вообще имел орден за номером три, а Думенко — за номером пять, и расстреляли их, за милую душу, а потом позабыли на много лет.