"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— Лошадь-то в чем виновата? — поинтересовался я. Хотел добавить, мол, радуйся, что жив до сих пор, к стенке не поставили, но не стал. Думаю, мужику об этом уже сказали раз сто, не меньше.
— Мать вашу так! Лошадь! — еще раз хлестнул неповинную скотину крестьянин, отчего бедняга понеслась во всю прыть.
Я уже начал злиться. Ладно, если вымещаешь злобу на мне, а животина-то тут при чем?
— Степан, еще раз лошадь ударишь, я тебя пристрелю, — пообещал я. 
Не знаю, что это на меня такое нашло, но я и впрямь был готов застрелить мужика. Неужели из-за коняги? Или до сих пор не сумел забыть языки пламени, охватившие избу, и то, как мы с ребятами вытаскивали уцелевших больных? Нет уж, если мстить, так стоило сразу.
Однако Степан внял моему увещеванию, сбавил ход и перестал обижать животное.
— Злишься на меня? — неожиданно поинтересовался он.
— А ты как думаешь? — ответил я вопросом на вопрос.
— Злишься, — кивнул Степан. — Я бы на вашем месте вообще бы за такое дело на первой сосне повесил, только и ты пойми. У меня же два сына — один к белым ушел, другого к красным мобилизовали. Не знаю, не то живы, не то уже косточки ихние где-то лежат, собаки обглодали. Но не это страшно. Все мы под богом ходим, каждому умирать придется. Страшно, если они в бою встретились, да друг дружку и положили.
— Все могло быть, — не стал я кривить душой. А что говорить Степану, мол, живы твои сыночки? 
— Мать кажий день изводится, а у меня еще дочка есть. Вроде, девок-то чего любить? Замуж выйдет, в чужие люди уйдет. А я, дурак, девку больше парней люблю. Думаю — ладно, хоть эта жива, может, выдам ее замуж за хорошего человека, внуков мне нарожает. А тут вы явились, что же вы в лесу-то все не сдохли? А я кажий день от вас покойников вожу. Думаю — заражусь, девку свою заражу, и не станет у меня ни дочки, ни внуков.
— И решил ты грех на душу взять — одним скопом на тот свет двадцать человек отправить?
— Какие двадцать, меньше! — возмутился Степан. — Я ж вас считал, сам хоронить возил. Поперву всего двадцать шесть, двенадцать померло. Стало быть, осталось четырнадцать.
Немного помолчав, мужик обернулся ко мне и оскалился:
— А по мне хошь двадцать, хошь сто, кой хрен разница? Мне моя собственная дочь всех вас дороже. Слышал? Хошь, стреляй меня.
Я только отмахнулся. В чем-то мужик и прав. Дочь, конечно же, дороже, кто спорит?
Дальше ехали молча, но уже и ехать-то оставалось всего ничего.
Пинега скорее напоминала большое торговое село, нежели город. Четыре улицы вдоль, шесть поперек. Центральный проспект вел к двум каменным храмам, а все остальное было деревянным.
На въезде в город нас остановил патруль — двое парней в солдатских шинелях, в крестьянских картузах и в лаптях. У одного на плече винтовка со штыком, у второго охотничье ружье.
— Кто такие? — поинтересовался парень постарше, с винтовкой, рассматривая нас.
А вид был еще тот! Залатанные штаны и гимнастерки, без поясов, в порванных сапогах, зашитых каким-то умельцем на «живую нитку».
— Из Красного бора мы, своих ищем, — пояснил я.
— Так тут все свои, чужих не держим, — хохотнул красноармеец. — Ты толком скажи.
— Федь, а это не те ли, кто с нашим комиссаром с Мудьюга утекли? — предположил второй. — Слышал, что они в Красном бору обитали, с Хаджи-Муратом.
— Если ваш комиссар Спешилов, то те, — кивнул я.
— Значит, прямо езжайте, потом направо. Школу увидите, она большая, мимо не пройдете, там штаб бригады и комиссар там, — махнул рукой вдоль проспекта первый.
Отпустив возницу обратно, отправились искать штаб бригады. Стало быть, Виктор остался при должности, хотя могли бы уже и нового комиссара на полк отыскать.
Идти пока еще тяжело, и я несколько раз останавливался отдохнуть, не раз пожалев, что отпустил мужика. Довез бы, не развалился.
В школе на второй этаже был развернут штаб, а на первом устроили казарму. Виктора отыскали в кабинете, на двери которого висела табличка «Учительская». Оказалось, что Спешилов не просто при должности, а пошел на повышение, и он теперь целый комиссар бригады. Это же, как Леонид Ильич Брежнев на Малой земле, что-то между полковником и генерал-майором. 
 
Комиссар готовил огромную стенгазету, одновременно давая указания художнику, рисовавшему на холсте красноармейца с огромной винтовкой, и поэту, пытавшемуся срочно написать поэму на взятие Пинеги. 
— Завтра на рыночной площади повесим, пусть смотрят, — сказал комиссар, горделиво показывая свое творение. 
А что, молодец комиссар. Пропаганда и агитация — важная вещь.
— Ребята, дел у меня выше крыши, — сказал Спешилов и рубанул ладонью где-то над кадыком. — Так что проводить не смогу. Серега, ты давай в распоряжение Корсакова ступай — он у нас командиром батальона назначен, спросишь народ внизу, проводят. 
Отправив Слесарева, комиссар посмотрел на меня и вздохнул:
— У меня к тебе разговор есть, но до вечера терпит. Давай-ка, товарищ Аксенов, пока на квартиру ко мне отправляйся. Сейчас прикажу кому-нибудь, пусть проводят. Отдохнешь чуток, скажешь хозяевам, что от меня, тебя еще и покормят. 
— Так давай сразу-то, чего тянуть? — пожал я плечами. 
— Ну ладно, — кивнул Спешилов. Посмотрев на «редакцию», сказал: — Товарищи, вы пока покурить сходите.
Поэт с художником удалились, а Виктор, убедившись, что они ушли, прикрыл дверь покрепче. Мне от подобных приготовлений стало как-то не по себе.
— Случилось что? — поинтересовался я. — Или приказ пришел о моем аресте?
— Тьфу ты, типун тебе на язык, — отозвался Спешилов. — Просто не хочу, чтобы кто-то знал, что ты особист. — Я немного успокоился, а Виктор продолжил: — Мы же Пинегу две недели назад взяли, а там и брать-то нечего. Двумя полками в клещи зажали, артиллерию выдвинули, думали, бой будет, а беляки сразу и смотались. Народ говорил, что их не больше сотни и стояло. Хаджи, как узнал, что белые убежали, свой отряд за ними вслед и пустил. Комбриг не хотел отпускать, мол, неизвестно, на самом-то деле, сколько белых. Вначале разведку пошлем, уточним. Так Хаджи его и слушать не стал. У него один сказ — мой голова так думает, надо дагнат! Догнал, правда, и всех вырубил, молодец. А мы тут остались. Комполка своего встретил, других товарищей. И место мое, сам понимаешь, уже занято. Обо мне в армию доложили, в РВС, оттуда приказ пришел. Комиссара бригады на повышение послали, в Вологду, вот меня и назначили на его место. 
— Так поздравляю, — кивнул я, искренне радуясь за товарища. Если бы все комиссары были такими, как Виктор Спешилов, так и коммунизм бы построили к тысяча девятьсот восьмидесятому году, а то и раньше.
— Но мне-то что, я хоть рядовым красноармейцем пойду, — отмахнулся Виктор. — Другое странно. Я же о тебе в особый отдел целую депешу послал: так мол и так, товарищ Аксенов, будучи в каторжной тюрьме, поднял восстание на острове Мудьюг, личным примером повел заключенных за собой, заслуживает награждения высокой наградой. Я бы на тебя и представление написал, на Красное знамя, будь ты моим подчиненным, но, сам понимаешь, на тебя твои начальники должны писать.
Мне было приятно слышать такие речи, но Спешилов прав. Есть у меня собственное начальство, а оно может не то что к ордену меня не представит, так еще и нагоняй за что-нибудь даст. Начальство, оно такое. Мне бы сейчас другое узнать — а там, в Москве, не позабыли ли обо мне?
— Из особого отдела пришло что-нибудь? — спросил я.
— Депеша пришла, но какая-то странная, — сообщил Виктор. — Написали, что товарищ Аксенов остается в распоряжении комиссара стрелковой бригады вплоть до подтверждения его полномочий. 
— И что тут странного? — не понял я. — Останусь в твоем распоряжении, ты мне какое-нибудь дело нарежешь, что тут думать?
— А как я тобой стану распоряжаться, если особые отделы политотделам и комиссарам не подчиняются?
Вон ты о чем! Не иначе, пока сидел, успел заразиться от товарища Стрелкова.