Тюрьма (СИ)
Подбежав к отцу Кириллу, Архипов обхватил его сзади рукой и приставил нож к беззащитному, как-то остро выгнувшемуся вперед, заелозившему кадыком горлу. Учитель божьей истины мгновенно оцепенел, взгляд его вытаращенных глаз застыл. А служка, содрогаясь от мысли, что произошло именно то, чего он так боялся, посещая это страшное место, отскочил на безопасное расстояние и срывающимся голосом проверещал:
— Что вы делаете? Не трогайте нас, добрый человек!
Складывалось странное впечатление, что не вполне-то и ясно, к кому служка обращает свой вопрос и свою просьбу. Все это повисло в воздухе, явно не обязуясь сыграть какую-либо роль в последующих событиях. Архипов, волнуясь не меньше служки, прошептал в ухо священнику:
— Спокойно, батюшка, я вам никакого зла не причиню.
Голос разбойника прозвучал ласково, а смысл сказанного показался отцу Кириллу утешительным и обнадеживающим. В голове у него религиозно, с темным неистовством промелькнуло, что он в некоем «сейчас», смешавшем время с вечностью, отмечен, может быть несколько странно, Богом, и это было то ли дилеммой, то ли проблемой, во всяком случае выглядело проблематично, а между тем воздвигавшиеся жизнью мрачные задачи уже и за него и за самого Архипова решал служка, с криками о помощи устремившийся к вахте. Оттуда выскочили охранники. Архипов закричал:
— Не подходите! Или я перережу попу глотку!
Остановившись в нерешительности, тягостно и сонно недоумевающие лейтенант, прапорщик и два солдата смотрели на взбесившегося осужденного и взятого им в заложники, мгновенно окаменевшего священника. У стоявшего поблизости «броневика» скучились петухи-караульные. Архипов понимал, что преследователи, настигнув, не станут мяться, размышляя, как выручить отца Кирилла, а доберутся до убийцы Дурнева даже и ценой жизни своего пастыря.
Тело отца Кирилла было словно бревно, когда Архипов поволок его к машине. Захваченный грузовик держали наготове, с полным баком бензина и вставленным ключом зажигания. Петухам и надзиравшим за ними осужденным более высокого ранга велели охранять его с особой тщательностью. Но их поставили охранять «броневик» от администрации и способного в любую минуту появиться спецназа, а не от своего брата заключенного, поэтому они благоразумно отступили, когда Архипов с заложником приблизился к ним.
Архипов затолкал отца Кирилла в кабину, и только там священник немного пришел в себя. Усевшись рядом с ним, Архипов громко повторил свои требования. Если ему не позволят беспрепятственно выехать за пределы лагеря, он убьет попа. Дьявол говорит его устами, решил священник, ставший заложником; расскажу своей попадье, так она не поверит, подумал он с невольной улыбкой. Лейтенант приказал прапорщику сбегать в офицерскую столовую и доложить о происшествии.
Тяжелое чувство, вкрадчиво шептавшее, что с ним не может происходить того, что, судя по всему, все-таки происходит, овладело Архиповым.
— Как же это может быть?.. Глазам не верю… — пробормотал он.
— Вы о том, что делается с нами? — с живой заинтересованностью осведомился отец Кирилл. — Так и мне все это кажется сном!
— Вам-то что! — зло откликнулся Архипов, словно огрызаясь. — Вам сам Бог велел все тут воспринимать как временное, преходящее, как видимость одну только… А я вроде бы привык уже и знал, где твердо, а где пусто и можно пройти, ну, по крайней мере попробовать… И вдруг все так неправдоподобно!
Помолчали. Священник скашивал глаза на нож, все еще блестевший у его горла. Архипов, насупившись, напряженно следил за накапливающимися у вахты фигурками военных; свободной рукой он то и дело лихорадочно протирал стекло.
— А что вы будете делать, если они не удовлетворят ваши требования? — выдержав паузу, спросил более или менее расслабившийся отец Кирилл.
— Пойду на таран, — сказал Архипов.
— Таран? — Священник как будто не понимал этого слова.
— Направлю грузовик прямо на ворота, — неожиданно весело пояснил осужденный.
— А-а…
И больше священнику пока нечего было сказать, ведь он еще не знал, чем обернется заявленный таран, и только чувствовал, что готовится нечто огромное и жуткое, во что ему прежде времени не следует вмешиваться.
В столовой пир шел горой. Когда запыхавшийся прапорщик доложил о начавшемся в лагере терроре, приведшем к захвату священника и грузовика, перевыполнивший все отпущенные ему танцевальные нормы майор Сидоров, а дышал он не мягче, не безмятежнее этого прапорщика, вскипел:
— Все, моему терпению пришел конец! Я им покажу! Священника немедленно освободить… и чтоб духу его здесь больше не было! Здесь колония, а не богадельня! Я сам буду руководить операцией!
Он с топотом бегал по залу и кричал:
— Я собственноручно беру власть! Я узурпирую! Хватит ограничивать меня, не позволю!
Останавливаясь, он хватался за голову, стучал ногами в пол, выдвигался решительно в некий авангард. Откуда-то снова возник подполковник Крыпаев. Филиппов, директор «Омеги», с грехом пополам уяснив ситуацию, пытался собрать разбегавшиеся мысли и вынести важное директорское решение, способное обезвредить не в меру разгорячившегося майора. Орест же Митрофанович не уловил произошедших в окружающей среде изменений и был теперь тем единственным, кто в установившейся на минуту-другую предгрозовой тишине продолжал веселиться, набивать брюхо и демонстрировать свое искусство бывалого плясуна.
Подполковник, которого присутствие Валентины Ивановны и Филиппова обязывало к выдержке и исключительно осторожным действиям, не одобрил воинственных намерений начальника лагеря, а вернее, попросту пренебрег ими.
— Грузовик придется выпустить, — сказал он. — Организуйте погоню, преступник не должен уйти. Но если со священником что-нибудь случится… ну, что-нибудь этакое… отвечать будете вы.
Хотя подполковник, говоря это, даже и не повернул головы к майору, тот отлично, до дрожи прочувствовал, что груз ответственности уже взвален на его плечи. Но ему не понравился самоуверенный тон подполковника Крыпаева, и он, приподняв, как недоумевающий ребенок, плечи и разведя в стороны руки, на которых смешно шевелились растопыренные пальцы, подлетел к высокому гостю с истерическим воплем:
— Как это? Грузовик? Выпустить грузовик?
— Грузовик пусть едет, — сухо молвил подполковник.
— Дать мерзавцу уйти? Это что еще такое… это безумие? Ну-ка! Кто здесь сошел с ума?
На сей раз Крыпаев посмотрел прямо в пьяные, красно, кроваво выпученные глаза майора. Перед ним стоял отчаявшийся, доведенный до истерики человек, не умевший справиться с толпой вышедших из повиновения осужденных, а вместе с тем и какой-то записной шут, потасканный ловелас, дряхлеющий сатир.
— Оставить, — тихо, ледяным голосом произнес подполковник.
Майор отпрянул:
— Что?.. Как?..
— Вы взлохмачены, вспотели…
— Но я завоевывал доверие депутата, — перебил майор, — этой прелестной дамы…
Подполковник перебил в свою очередь:
— Немедленно приведите себя в порядок!
Глава шестая
Архипов не питал больших надежд, по правде сказать, вовсе никаких. Начатый им путь был авантюрен и уже привел к неправильностям, ломавшим закономерный ход событий, и, наверное, можно было предвидеть затаившееся в конце этого пути сумасшествие. Впрочем, у знающего, что конец всего, даже и сумасшествия, все же другой, более существенный, а именно смерть, всегда остается важная возможность быстро и решительно сократить путь, поставить точку. Но вещество, слепившее Архипова, как раз тщательно уклонялось от такого исхода. Действовал он, положим, даже решительнее, чем мог от себя ожидать, однако и страх разбирал чрезмерно, оголяя чувство затравленности. Так отчаяние мышонка, с которым играет кошка, непонятное и словно лишенное всякой очевидности из-за малого размера этого зверька, мгновенно превращается в душераздирающую, глубоко поражающую очевидцев драму, как только вместо мышонка на эшафот восходит большой красивый зверь. Поскольку такое превращение невозможно в общей реальности, где все расставлено по своим местам и одно в другое не переходит по мановению волшебной палочки, и возможно лишь в обособленной, частной, так сказать, душе, то и бывают мгновения, когда внешний мир предстает видимостью, некой иллюзией, в каком-то смысле даже и недопустимой, а вся прочность и правда сосредотачиваются в напитывающемся этим мгновением чувстве. И как же не почувствовать себя обманутым, преданным, затравленным, когда мгновение, внушавшее силу и надежду, уходит, а мир легко избавляется от одежд, в которых словно по капризу предстал на миг иллюзорным? Архипов сидел в кабине грузовика, превращенного в боевую единицу, без единой мысли в голове, и только и было дела у него, что ждать, какое решение примет «кум». В обстоятельствах, как они складывались, словно бы следуя заранее указанному сюжету, и среди представлений, возникавших у наиболее активных участников этих событий, не потеряется наш голос, продолжающий утверждать, что неверно под «кумом» подразумевать майора Сидорова, а тем более майора Небывальщикова, ни даже подполковника Крыпаева. Тут, скорее, напрашивается некий обобщающий образ, нечто вроде пресловутого царя горы, будто бы, как нам случалось слышать, где-то существующего и выделывающего разные загадочные и чаще всего жестокие штуки. Но в таком случае можно и барона Мюнхгаузена вообразить подобным царем, и просто странность, что сочинивший его господин не удосужился придумать для него, в ряду прочих, также чисто «кумовские» похождения. Но оставим это. В представлении Архипова «кумом» нынче одинаково были и майор Сидоров, и домогавшийся его выдачи Матрос. Нож он сжимал в руке, но священника больше не трогал, убедившись, что тот без его разрешения не рискнет лишний раз шевельнуться.