Ты (СИ)
А ночью мне стало плохо. Не спасали даже твои объятия: у меня было такое чувство, будто я умираю.
— Давление опять, наверно, — расстроилась ты.
Тонометр остался дома, измерить давление было нечем, но я не сомневалась: оно зашкаливало. Голова болела до тошноты, слабость и дурнота не давали мне сделать и шага. Я лежала пластом до утра, а ты не смыкала глаз, то поднося мне стакан воды, то намачивая полотенце и кладя его мне на голову.
— Проклятая жара...
Утром мы поехали домой. На моём лице не было ни кровинки, а колени подгибались. Но ты не давала мне упасть, хотя голубая жилка на твоём стриженом виске колотилась в пулемётном ритме. Обычно из автобуса помогала тебе выйти я, но на сей раз нам пришлось поменяться ролями. Ты чуть-чуть споткнулась, и моё сердце похолодело, но... ничего. Всё было в порядке, ты уже протянула руки ко мне.
— Иди сюда, Лёнь... Осторожно.
Остаток дня мы просидели дома: какая уж тут вишня... А ночью разразилась гроза — наконец-то!.. Для измученной природы и столь же измученных людей это было спасением. Мне тоже стало легче, и я, выйдя на балкон, дышала посвежевшим воздухом. Вымотанная прошлой бессонной ночью, ты сейчас крепко спала и не слышала ни стука дождя, ни раскатов грома.
Меня разбудил запах кофе и шкворчание омлета на сковородке. Но мне кофе нельзя: ты налила в мою кружку жиденького чаю.
— С бергамотом, как ты любишь, — нежно прошептали твои губы и поцелуем обхватили мои. — Ну, всё, кушай, а мне пора бежать...
— Утён, а завтрак? — задержала я тебя.
— Да я — уже, — улыбнулась ты. — Пока ты спала. Всё, всё, я на работу.
Ещё несколько раз чмокнув меня, ты торопливо допила кофе, надела тёмные очки и взяла трость. Дверь квартиры закрылась, и на лестнице послышались твои удаляющиеся шаги и постукивание трости по железным прутьям перил. Двадцатое июля миновало, и у тебя настало время летней школы, а твоя голова, в июне ставшая жертвой эксперимента, уже обросла ёжиком.
Послезавтра мне предстояла баллонная ангиопластика по причине повторного сужения почечной артерии, из-за которого у меня и начало снова повышаться давление. В моём случае рестеноз был маловероятен, но, наверное, по какому-то закону подлости меня угораздило попасть именно в тот небольшой процент людей, с которыми это случается. Пластику должен был делать тот же молодой хирург, который занимался мной в прошлый раз — Константин Алексеевич. Предвосхищая вопрос читателя, отвечу: нет, он не прототип Кости из "Слепых душ", просто тёзка. Так уж совпало.
А до третьего и самого страшного удара рокового августа оставалось совсем немного...
19. Ежевичная свадьба и трудности перевода
Жаркое лето две тысячи десятого продолжало бить рекорды: первая декада августа выдалась тропически раскалённой. Посещение леса из-за пожаров запретили, но мы с тобой, невзирая на это, решили отправиться на наше озеро. Мой отпуск ещё не кончился, и в твой выходной, рискуя нарваться на неприятности, мы собрали еду, палатку, твою гитару и сели в маршрутку. Впрочем, рисковали мы не сильно: костров разводить мы и так не собирались, а что касается лесной охраны, то вероятность встретить её была почти такой же, как у встречи с НЛО — ввиду малой численности сотрудников.
Прошло примерно полторы недели после ангиопластики, и я чувствовала себя более или менее нормально. Внутрь одного из стентов был поставлен ещё один, а второй просто расширили баллончиком. Время процедуры удачно совпало с моим отпуском, и больничный брать не пришлось: я и так уже была на "плохом счету" у начальства — как сотрудник, потенциально неспособный бесперебойно пахать, как лошадка, и при первой удобной возможности подлежащий замене. Как изношенный винтик в механизме.
Но оставим грустное. Поездка была твоей идеей, которая мне понравилась, несмотря на плохую переносимость мною жаркой погоды. Сосны и озеро — что могло быть замечательнее? Колючие пальцы сосновых лап на небе, хвойное волшебство воздуха, храмовая тишина торжественно стройных стволов, сочащихся янтарной смолой, в золотой глубине которой застывают все горести и печали — разве это не рай на земле? Мне хотелось снова рисовать тебя — словами ли, красками ли, неважно. Сердцем и душой.
Вода была тёплой и ласковой, как пуховая постель, а твои губы вытесняли из моей души весь мир, становясь моей единственной реальностью. Твои пальцы играли на струнах, а потом извлекали из моего тела аккорды счастья, твой голос обволакивал и поднимал к небесам, выше колючих сосновых крон, в заоблачную страну. Снова было всё: капельки воды на твоей коже, прилипший к ступням песок, похожий на тёмный тростниковый сахар; непобедимое солнце, зажигающее вокруг твоей круглой стриженой головы рыжевато-золотую ауру. А потом случилось то, чего я не ожидала...
Солнце уже почти село за сосны, только густо-янтарные косые лучи пробивались между стволами в вечерней тишине. Смолкшая гитара лежала на траве, устав за день, и я тихонько ласкала её струны, поглаживая те места, которых касались твои пальцы. Струны отзывались отрывистым полустоном-полушёпотом, а ты сидела, обхватив руками колени — босая, в закатанных до колен джинсах, чему-то улыбаясь.
— Птенчик, дай-ка мой рюкзак, — попросила ты вдруг.
Ещё ни о чём не догадываясь, я потянулась к рюкзаку, лежавшему довольно далеко, так что пришлось почти лечь на траву, чтобы кончиками пальцев уцепиться за лямку: вставать было лень, жаркий день разморил и утомил меня. Ловко найдя нужный кармашек, ты достала чёрный бархатный футлярчик, в каких обычно бывают кольца, и протянула мне. Уголки твоих губ подрагивали в полуулыбке.
— Чт-то это? — заикнулась я.
Впрочем, это был глупый вопрос. Подцепив ногтем крышечку, я открыла футляр. На красной подложке поблёскивали два золотых обручальных кольца. По каждому из них вился филигранно выгравированный лиственный узор, а в центре каждого листочка медовыми капельками мерцали крошечные камушки.
— Утя... Это что? — поперхнулась я.
— Ты же сама видишь, — засмеялась ты. — Кольца.
— Об... обручальные?
Ты кивнула. Яркая вспышка счастья ослепила меня и выдавила слёзы из моих глаз. Хотелось и плакать, и смеяться, щекотный комок невероятных чувств разрывал меня изнутри. Вместо свадебного платья на мне был обычный белый сарафан, вместо загса вокруг торжественно молчала сосновая роща, а вместо лимузина нас сюда привезла маршрутка. Единственным свидетелем было зеркало озёрной воды, а гостями — птицы. Казалось бы: зачем? Ведь мы и без этого были единым целым, что могло сделать нас ближе? Ближе уже было просто некуда. Но вот поди ж ты: этот обряд или, я бы даже сказала, таинство совершило над нами какое-то волшебство, и мозаика, в которой не хватало маленького кусочка, засияла всеми красками в своей новообретённой полноте...
— А на какой палец? — пробормотала я, дрожащей рукой доставая кольца.
— Давай — на средний, — предложила ты. — Чтобы только нам с тобой было ясно, что это означает.
— А... — Я запнулась, держа кольца на ладони и любуясь их осенним блеском. — А какие-то слова?.. Я даже не знаю.
Ты улыбнулась, согрев меня светом своих незрячих солнц.
— По-моему, все слова уже сказаны до нас. Предлагаю сразу перейти к делу.
Кольцо скользнуло мне на палец, а твои губы освободили меня от необходимости произносить какие-то торжественные речи, накрыв мой рот в поцелуе. Брачным ложем нам послужила густая трава, а вечерняя синь скрыла нас за своим пологом.