Маска Ктулху

— Чтоб я туда ступил? — воскликнул он. — Да ни в жисть! У меня хватает тяму даже близко к дому не подходить. И уж внутрь я не зайду ни за какие деньги. Нет уж, только не я.
— Это совершенно безопасно. — При виде его испуга я не мог сдержать улыбки.
— Может, это вы так думаете. А уж мы-то лучше знаем. Знаем, что ждет за этими черными стенами, все ждет и ждет, чтобы кто-нибудь пришел. И вот теперь вы пришли. И теперь все это снова начинается, как и раньше.
С этими словами он повернулся и побежал, как и в первый раз, в рощу. Убедившись, что он не вернется, я зашел в дом. И тут меня ожидало открытие, которому следовало разбудить во мне тревогу, но мне оно тогда показалось лишь смутно необычным: я как бы пребывал в некоем летаргическом состоянии, то есть не вполне проснулся. Новые сапоги, купленные мною только вчера, кто-то надевал. Они были все заляпаны грязью. А ведь я совершенно точно помнил, что вчера они были чисты и ненадеваны.
При виде сапог у меня в голове сложилась некая уверенность. Не надевая их, я спустился в погреб, открыл вход в тоннель и быстро пошел к земляному завалу. Возможно, у меня было предчувствие того, что именно я там найду, ибо это я и нашел: завал был частично расчищен — достаточно для того, чтобы мог протиснуться человек. И следы во влажной земле были явственно оставлены моими новыми сапогами, ибо в луче фонаря был хорошо виден отпечаток торговой марки на каблуке.
Тут могло быть одно из двух: либо ночью кто-то надевал мои сапоги, чтобы проделать в тоннеле эту работу, либо это сделал я сам, передвигаясь во сне. У меня не возникало особых сомнений в правильном решении, ибо, несмотря на все мое нетерпение и жажду деятельности, сейчас я был утомлен так, будто и впрямь значительную часть времени, отведенного мне на сон, я раскапывал завал под землей.
Теперь я не могу побороть в себе этого убеждения. Уже тогда я знал, что именно обнаружу, углубившись по проходу дальше под землю: пещеры с древними сооружениями, похожими на алтари, новые свидетельства жертвоприношений — на сей раз не только животные, но и, без сомнения, человеческие кости, а в самом конце — гигантская подземная полость, обрывающаяся вниз. И далеко внизу слабо поблескивала вода — поверхность ее мощно вздымалась и опускалась, как-то связанная с самим Атлантическим океаном, проложившим себе путь сюда через пещеры побережья. И у меня, видимо, было предчувствие того, что еще я увижу у края этого последнего спуска в водную бездну: клочья шерсти, одно копыто с частью разорванной и сломанной ноги… все, что осталось от овцы, — свежее, как та ночь, что недавно миновала!
Я повернулся и бросился бежать, растеряв остатки самообладания и не желая даже догадываться, как овца сюда попала, — я был просто уверен, что это животное Бада Перкинса. И не была ли она принесена сюда с той же самой целью, что и те существа, чьи останки я видел перед темными и разбитыми алтарями в меньших пещерах между этим краем беспрестанно колышущихся вод и домом, который я оставил совсем недавно?
Я не задержался и в самом доме, когда выбрался на поверхность, а сразу направился в Эйлсбери — видимо, без всякой цели, однако, насколько я знаю, теперь меня подгоняла нужда больше узнать о том, какие легенды и суеверия скопились вокруг дома Бишопов. Но в деревне я впервые почувствовал на себе всю силу общественного неодобрения: люди на улицах отводили от меня взгляды и поворачивались ко мне спиной. Один молодой человек, с которым я попытался заговорить, поспешил пройти мимо, как будто я вообще не раскрывал рта.
Даже Обед Марш по отношению ко мне изменился. Он вполне охотно принимал от меня деньги, но был хмур, неразговорчив и, очевидно, желал, чтобы я ушел из его лавки как можно скорее. Но я дал ясно понять, что не уйду, покуда не получу ответов на свои вопросы.
Мне хотелось знать, что я такого сделал. Отчего люди так от меня шарахаются?
— Это все дом, — наконец вымолвил он.
— Я — не дом, — бросил я, не удовлетворившись ответом.
— Ходят разговоры, — сказал он уклончиво.
 
— Разговоры? Какие разговоры?
— Про вас и овцу Бада Перкинса. Про то, как оно было, когда Сет Бишоп был жив. — Он вдруг перегнулся через прилавок, сунулся ко мне темным жучиным лицом и отрывисто прошептал: — Так они говорят, что это Сет вернулся.
— Сет Бишоп давным-давно умер и похоронен.
Он кивнул:
— Да, часть. А другая часть — может, и нет. Точно говорю: лучше всего сейчас вам отсюда убраться. Пока есть время.
Я холодно ему напомнил, что снял этот дом и аренду заплатил по меньшей мере за четыре месяца — с тем, чтобы жить здесь до конца года, если пожелаю. Он тут же замкнулся и больше о моем пребывании здесь не заговаривал. Я попытался вытянуть из него подробности жизни Сета Бишопа, но он то ли не смог, то ли не захотел сообщить ничего, кроме смутных, неопределенных намеков и подозрений, широко известных в округе. Наконец я оставил его в покое; после всего услышанного в голове у меня складывался такой образ Сета Бишопа, что бедолагу следовало не бояться, а скорее жалеть — как зверя, запертого в четырех черных стенах своего дома в долине, в окружении соседей и жителей Эйлсбери, которые одновременно ненавидят и страшатся его, хотя у них есть лишь самые косвенные свидетельства того, что он совершил какое-то преступление против мира и спокойствия в округе.
Что же Сет Бишоп на самом деле осознанно совершил — помимо того последнего преступления, в котором его вину бесспорно доказали? Жил отшельником, забросив даже странный огород своих предков, отвернулся от якобы зловещего интереса своих отца и деда к колдовству и оккультному знанию и до одержимости увлекся гораздо более древним фольклором, который казался столь же смешным, сколь и ведовство. Наверняка подобный интерес никогда и не угасал в таких уединенных местах и семьях, пустивших там корни.
Вероятно, где-нибудь в дедовских книгах Сет обнаружил какие-то неясные ссылки — и отправился в библиотеку Мискатоника, где, движимый этим своим всепоглощающим интересом, и предпринял монументальный труд: переписал целые части книг, которые, как я предполагал, ему не дали навынос. Этот фольклор, ставший предметом его живейшего интереса, был фактически искажением древней христианской легенды; донельзя упрощенная, она просто отражала извечную космическую борьбу сил добра и зла.
Трудно выразить все это в нескольких словах, но суть легенды была такова: первыми обитателями космоса оказывались огромные существа, не имевшие человеческого облика. Они звались Старшими Богами и жили на Бетельгейзе в очень давние времена. Против них восстали некие исчадия стихий, также называемые Властителями Древности: Азатот, Йог-Сотот, земноводный Ктулху, Хастур Невыразимый в образе летучей мыши, Ллойгор, Зхар, Итакуа — путешественник по ветрам, и твари земли — Ньярлатхотеп и Шуб-Ниггурат. Но их бунт провалился, они были низвергнуты и изгнаны Старшими Богами, которые заточили их на дальних планетах и звездах под своей печатью: Ктулху — глубоко под земными морями, в городе, называемом Р’льех, Хастура — на черной звезде близ Альдебарана в Гиадах, Итакуа — в ледяных арктических просторах, остальных — в месте под названием Кадат в Холодной Пустыне, которое в пространственно-временном континууме совпадало с частью Азии.
После этого первоначального бунта, который, по легендам, был параллелью бунту Сатаны и его последователей против небесных архангелов, Властители Древности не прекращали попыток вернуть власть и вели войну со Старшими Богами. Для этого на Земле и других планетах они вырастили себе почитателей и приверженцев — вроде отвратительных Снежных Людей, дхолов, Глубинного Народа и множества других. Все эти приспешники были преданы Властителям, и часто им удавалось снять Старшую Печать и освободить силы древнего зла. Снова усмирять их приходилось либо прямым вмешательством Старших Богов, либо с помощью постоянной бдительности людей, вооруженных против этих сил.
Вот, говоря в общем, что Сет Бишоп переписал из очень старых и редких книг; многое в его заметках повторялось по нескольку раз — и все это, вне всякого сомнения, было дичайшей фантазией. Правда, в манускрипт были вложены вырезки из газет с информацией весьма тревожного содержания. В них рассказывалось о том, что произошло на Рифе Дьявола под Инсмутом в 1928 году, о морском змее, который якобы жил в озере Рик в Висконсине, об ужасном случае в близлежащем Данвиче и еще об одном — в вермонтской глуши; но все они, разумеется, были простыми совпадениями, между которыми не следовало проводить параллель. И хоть я толком не мог объяснить появление подземного хода к побережью, логичнее всего было предположить, что выкопал его какой-нибудь далекий предок Сета Бишопа, и лишь потом Сет приспособил тоннель для каких-то своих целей.