Эффект бабочки, Цикл: Охотник (СИ)

живота. Тело дрогнуло, но едва ощутимо, и мне это было почти что приятно. Он не
стал заставлять меня извращаться и пытаться снять с него брюки зубами, справился с
этим и сам. Я же обхватил губами горячий несколько вялый орган, отстраняясь от
происходящего. Мне не совсем хотелось заняться с ним сексом, да я и не испытывал к
нему никакого влечения, но был слишком жалостливым и глупым, чтобы заставить себя
сказать нет. Но Сато и не предлагал мне разыгрывать любовь до гроба и
умопомрачительную страсть: это было бы низко даже для него. Однако раз уж нам
осталось совсем немного потерпеть друг друга, то почему бы не добавить к ежедневной
бытовой рутине пару часов удовольствия?
Про эрекцию его я ошибся, хотя и не сомневался особо. Впрочем, возбудить мужчину
дело плёвое, что уж говорить о том, чтобы заставить его кончить. Разрядка — дело
хорошее. Я бы даже сказал, что приятное. Но вот сделать так, чтобы желали
продолжения, это сложно. Обычно я тогда пренебрегал прелюдиями. Какой в них толк, если ты их не откладываешь в памяти, равно как и человека, с которым собираешься
заняться любовью, а затем убираешься в неизвестном направлении. Но если уж на
ближайшие пять месяцев партнёр не думает меняться, то почему бы и нет? Я сосал без
особого энтузиазма и даже не пытался это скрыть, но Тэтсуо это, похоже, не
волновало. Горьковатый привкус семени и смазки, гладкая, горячая кожа под языком и
мягкие бугорки вен. Я втягивал его в себя так глубоко, как только мог себе
позволить, особо не бередя недавно повреждённое горло. Брал за щёку, как бы
отвратительно это ни было, когда он направлял меня. Пальцы его зарывались в мои
волосы и убирали их с лица, не сжимали, и я был подспудно ему благодарен. Конечно, ходить с такими патлами и тратить несколько часов в день на уход за ними — мука. Но
всё же, я считал их едва ли не основной своей гордостью. И, наконец, я элементарно
ненавидел, когда меня тягали за волосы. Спасибо, папуля. Привыкнув, я слегка
расслабил горло и позволил ему втолкнуться глубже. Неприятное ощущение, но в какой-
то мере это отозвалось мазохистским тянущим удовольствием по всему телу. Не слишком
удобно, совершенно неприятно, а уж как на это реагирует организм — просто песня.
Для меня, похмельного, это была почти что пытка, которую Сато решил растянуть: обнял меня сзади за шею и затылок, придерживая, начиная медленно двигаться. Я
чувствовал, как его член давит на горло и тяжко проникает дальше, это отзывалось
тупой болью и комом в животе. Но я бы соврал, если бы сказал, что не получал от
процесса извращённого удовольствия. И вместе с тем его учащённое дыхание было почти
что комплиментом.
Редкие мужчины позволяют себе стоны. И я даже не знаю, рад я этому или расстроен. У
некоторых такие отвратительные голоса, что кляп мне начинает казаться гениальнейшим
изобретением; некоторые же столь мерзко сопят, хоть затыкай уши. Собственно, к
девушкам это тоже относится, но они кричат и стонут в любом случае, как ты их не
затыкай. И с вероятностью в девяносто пять процентов откажутся от поцелуя, если это
будет мешать им сообщать соседям о том, как же им сейчас хорошо (или нет). Стон
мужчины для меня был и остаётся чем-то, ну, предположим, особенным. Вот так
смотришь на сурового с виду дядьку, а голос у него низкий и обволакивающий, как
патока. Но он ни за что не пискнет во время секса, хоть ты его втроём трахай. И вот
если ты находишь подход и слышишь нечто короткое, отдалённо напоминающее блаженный
вздох, быть может, стон, то это значит, что подход верный. Я и сам порой грешил
тем, что издавал подобные непотребные звуки, но только если партнёр был хорошим. А
вот если нет, я обречённо молчал, ожидая конца пытки, по ошибке названной половым
актом. Тэтсуо же просто дышал. Да, немного шумно по сравнению с тем, как делал то
обычно. Но для него будто бы ничего не поменялось, хотя не сказал бы, что мой мир
кардинально перевернулся от происходящего. Мне не нравилось давиться слюнями и не
 
иметь ни малейшей возможности их стереть, это вызывало отвращение, но мужчина на то
внимания не обращал.
Он плавно отстранился, помог мне подняться (джентльмен, слов нет), а после
оперативно развернул и вернул в прежнее положение. Плечи ныли, я же не знал, как
устроиться и умоститься, чтобы получить хотя бы толику того плотского удовольствия, ради которого это всё затеивалось.
— Даже не знаю, это ты оптимист или просто всё так плохо, — ухмыльнулся я, когда он
достал из прикроватной тумбочки тюбик смазки.
— Тебе в подробностях рассказать? — миролюбиво поинтересовался он, стаскивая с меня
брюки и бельё. — Мне не тяжело, ты же знаешь.
— Благодарю, у меня богатое воображение, могу себе нарисовать, зачем тебе лубрикант
под рукой.
— Можно подумать, ты с собой пару тюбиков не носишь в сумке вместе с
презервативами.
Я ухмыльнулся, но не стал отвечать на его выпад. Тут он был прав. Это как скотч: никогда не знаешь, где и когда пригодится. Смазка от его пальцев слегка нагрелась, но я всё равно вздрогнул, когда она коснулась моего ануса. Его пальцы проникли без
особых проблем, и я невольно заёрзал, подался назад, прикрыв глаза. Да, начиная с
этой части, мне нравилось абсолютно всё. Если, конечно, не считать того, что он
мучительно долго подготавливал меня и смазывал, заставляя изнывать от желания и
напряжения. Но всё же он не заставил меня просить и унижаться, не стал ждать, пока
я начну трясти задницей, как похотливая сука. Пару мучительных мгновений я слушал, как он возится позади меня, смазывая собственный член, а затем устраиваясь
поудобнее. Когда же он потянул мои руки вверх, чтобы не мешали, всё вокруг окутала
зернистая тьма, и я тихо зашипел, выгибаясь за собственными конечностями. Мышцы
спины немилосердно горели, рёбра дёргало, и когда ко всему этому добавилась его
плоть, проникнувшая в задницу, я готов был молить развязать меня. Для
неподготовленного закосневшего тела вроде моего это был сущий ад. Суставы хрустели, связки горели почище сена, политого жидкостью для розжига. А он всё тянул и тянул, пока мои кисти не оказались у него на плече. Дьявол, у меня всё лицо было в слезах
от подобной экстренной растяжки, и даже то, что он умело пользовался своим членом, не облегчало мою судьбу. Но я солгу, если скажу, что мне не нравилось.
Мне нравилась эта грубость. И было плевать, что я потянул все мышцы, какие только
мог, что от его придушивания опять темно в глазах. Он не дрожал над моим телом, боясь сломать, не охал над чересчур чувствительной кожей, не жалел, зная, что я
готов кончать от подобного снова и снова. Пожалуй, окажись у Сато под рукой
раскуренная сигарета, он бы обязательно её об меня затушил. Тянущее медленное
удовольствие расходилось внутри от его сильных размеренных движений. Мужчина
двигался ритмично, и я был абсолютно доволен тем, что он делает с моей задницей: как до боли отводит ягодицу в сторону, прижимаясь пахом и яйцами, заставляя меня
каждый раз шумно втягивать воздух — натягивал до предела, отчего мука сплеталась с
наслаждением, лишая каких-либо сил для сопротивления. Хотелось бы избежать
анатомических подробностей, но когда он надавливал на простату, я едва ли не бился
в экстазе. Бился бы, но положение было, скажем, затруднительным.
А затем он вновь схватил меня за шею, точно внезапно вспомнившаяся злость вскипела
в нём. Кажется, я кончил тогда, но не помнил точно. У Тэтсуо это получалось как-то
особенно зверски и не слишком болезненно одновременно. Ощущения в эти мгновения
обострялись особенно, и я прекрасно чувствовал, как его член, горячий влажный от
смазки, двигается внутри. Бёдра мои дрожали от боли и удовольствия разом, колени