Эффект бабочки, Цикл: Охотник (СИ)

ногах вышел из кабинета. От моего окровавленного вида секретарша мигом заохала.
Поглядев на испачканную морду и рубашку в отражении, я со вздохом заглянул обратно
в кабинет. — Заеду домой, сменю одёжку.
Гото одобрительно кивнул и замахал рукой, выпроваживая меня. Сказать, что я
чувствовал себя странно, — ничего не сказать. У меня было такое ощущение, словно бы
меня подвесили за ногу на балконе, встряхивая за верёвку и заставляя любоваться
перевёрнутым миром и шныряющими внизу людьми. Дрожь до сих пор скручивала мои
органы, конечности были ватными, а в голове, которую так любезно просканировал
Акира, царила гулкая пустота — хоть шаром покати. Когда я плюхнулся на сидение
машины, силы готовы были меня совсем покинуть. И первое, что я сделал, — нет, не
закурил, не позвонил Мику в истерике, а повернул к себе зеркало заднего вида, осмотрел себя в узком стекле, пытаясь понять, чем же я не человек. Руки, ноги, голова, сердце на месте, молнии и огонь вокруг себя не раскидываю, мертвецов не
слышу, и на том спасибо. Потерев шею, я пнул дверцу машины, а затем закрыл её и
пристегнулся, пытаясь унять себя. Где-то в глубине души моё второе я всё ещё
надеялось: сейчас я открою глаза и очнусь в своей старой ледяной комнате, а потом
спущусь в кухню, где услышу нечто оскорбительное от отца, и всё будет, как раньше.
Но тут в игру вступила моя слабость — гордость. Я ни за что бы не побежал
прятаться, тем более от себя, просить прощения, только оттого, что не знал, куда
свернёт моя дорога. Мне не хватало ума на то, чтобы сдаться и признаться самому
себе в том, что я боюсь. В тупом молчании, царившем даже в мыслях, я добрался до
поместья Акиры и, ничего не сказав Тадаши, встретившему меня в холле, поднялся в
личную комнату. Ледяной холод пробрался даже сюда. И я как никогда остро понял, что
его источником был вовсе не отец, а я сам. Стащив с себя пиджак и рубашку, я
вытащил из шкафа плотную чёрную толстовку и с удовольствием напялил её на себя в
надежде согреться хоть немного. Далее, сменив прямые классические брюки на джинсы, собрал испачканную кровью одежду и отнёс её в прачечную, бросив посреди тёмного
гулкого помещения на полу. Меня мало волновало, что с ней будут теперь делать, равно как и то, что будет теперь происходить со мной.
Как робот, которого поставили выполнять алгоритм, я собрал необходимые вещи и
вскоре уже выруливал с территории поместья Гото, отключив телефон. Впереди были
сутки полного одиночества, которые мне хотелось потратить на себя, а точнее, на
генеральную уборку в своей голове: требовалось устаканить всё то, что мне в неё
столь любезно влил Акира. Почти тысяча километров впереди и нет никого рядом, кто
мог бы помочь отвлечься и забыть обо всём как о кошмарном сне. Возможно, я
предчувствовал тогда нечто дурное, но гнал это от себя всеми возможными силами.
Тогда такое зыбкое понятие, как «предчувствие», ничего для меня не значило. Я желал
фактов, достоверных и железных, я жаждал быть уверенным и не мог понять, насколько
же эта сталь обманчива на самом деле, на какую топкую почву я завожу себя, пытаясь
осмыслить за пару месяцев то, на что иные тратят целые жизни. В те зыбкие часы, наполненные шумом мотора, я думал не столько о том, как это вообще возможно, а
почему мне до сих пор никто ничего не сказал. И почему же мать вдруг вздумала это
от меня прятать. Я несколько раз порывался включить телефон и позвонить ей, попросить о встрече, но затем откладывал мобильник на соседнее сидение и снова
проваливался в тяжкую мешанину собственных мыслей.
Всплывали воспоминания случайно подслушанных мною разговоров матери с отцом, их
короткие перепалки: «Я не хочу отдавать собственных детей, Рафаэль»; «Артемис уже
взрослый, скоро его заметят. Не смогут не заметить. Ты же видел, какой он»; «Такова
наша семья»…
…Качнув головой, я про себя сплюнул, но лишь поджал губы, впиваясь пальцами в руль.
От кого бы они ни пытались скрыть нас с братом, тащить нас к Акире, как и сказал
 
отец, было наиглупейшей из идей. Но я ни разу не пожалел. До тех пор. Через полтора
часа позади осталась Фудзи, воспеваемая всеми, кому не лень, но дорога так и не
поменялась для меня. А к ночи я остановился в Окаяме, в неприметном отеле, который
таким даже язык назвать не поворачивается. Несколько облагороженная ночлежка для
очень экстремальных туристов. Да и остановился я там только потому, что сил
пялиться на дорогу и крутить баранку больше не было. Рисковать с какой-либо едой я
не стал. Да и заказывать комнату заранее не пришлось — благо, желающих
перекантоваться в этом скромном клоповнике не было.
Наспех приняв абсолютно ледяной душ, закрыв глаза на присутствующие следы грязи, вскоре я уже забылся пустым сном. И только для того, чтобы через восемь часов
подорваться, заплатить за ночь и отправиться дальше. В забегаловке неподалёку я
прихватил пару сладких данго٭ и сомнительный пластиковый стаканчик с лаймовым
рамунэ٭. Придираться не было ни смысла, ни времени, ни желания. Зато желудок, получив порцию дряни, мгновенно и испуганно притих до определённого момента, не
став настаивать на добавке. С меня бы сталось покормить себя, любимого, и чем-то
ещё более вредным.
❃ ❃ ❃
К утру мыслей в голове стало на каплю больше. Что за человек ждёт меня на том конце
Хонсю? И ждёт ли вообще? Предупредил ли его Акира или я вломлюсь к ничего не
подозревающему и неповинному человеку, напугав его до полусмерти? А если меня всё
же ждут, что я могу услышать такого, что заставит меня поверить в слова Гото? Как
не знающий меня человек сможет продемонстрировать мне что-то про меня, о чём я
вовсе не подозреваю? Потерев болящие глаза, я со вздохом свернул с шоссе в сторону
Хиросимы. Заезжать туда не было в моих планах, но мозг отказывался работать, а
задница и вовсе молила о пощаде после стольких часов за рулём. Побаловав себя
очередной порцией местного фастфуда, я скорректировал маршрут, решив немного
проехать по побережью. Монотонная дорога утомляла, сил смотреть на медленно
тянущиеся впереди вереницы машин не было, и я хотел порадовать свой взор хотя бы
морем. Время приближалось к двенадцати, а солнце шпарило беспощадно. В толстовке
было даже жарко, и я расстегнул её, не смущаясь косых взглядов случайно проходящих
и проезжающих мимо людей. С моря, конечно, задувал прохладный влажный воздух, но
его не было в салоне машины, даже при всех открытых окнах. А с той скоростью, с
которой я старался ехать, переваливая за все границы допустимого, открытые окна
весьма и весьма мешали, ставя под угрозу не только меня, но и других «участников
дорожного движения». Задумчиво сжевав чизбургер и допив жидкий отвратительный кофе, я отправил мусор в урну поблизости и вернулся на место водителя, но трогаться с
места не торопился. На душе скреблись кошки, а вакуум в голове только начинал
рассасываться, но я никак не оставлял надежду, что сейчас зазвенит будильник и всё, что я успел увидеть, узнать, растворится в дымке забвения.
— Магия, чтоб её, — проворчал я себе под нос, поворачивая ключи в зажигании и
направляя машину к заправке, — стихии, мать их. Двести лет изгнания.
Завернув ещё парочку красных слов, я со вздохом замолчал, понимая, что не могу
слушать не только собственный голос, но и вообще что-либо. Разворошив собственные
волосы на затылке вздохнув, я всё же включил радио, надеясь, что оно немного
взбодрит меня. Реклама, реклама, новости, реклама, попса, реклама, новости, попса —
от этого круговорота тошнило с каждым мгновением всё сильнее, но я упрямо слушал, о
чём бодро вещает ведущая программы новостей хорошо поставленным голосом.