Кортни. 1-13 (СИ)
Лагерный стол был установлен под великолепной дикой смоковницей на берегу реки Маара. Было яркое африканское утро. Равнина за рекой золотилась от зимней травы и была усеяна акациями с плоскими кронами. Стада диких животных казались тенями на этом золоте, верхние ветви ближней акации поедал жираф, его длинная шея покачивалась на фоне голубого неба, а шкура, раскрашенная красно-коричневыми прямоугольниками, была заметна издалека. С верховьев реки доносился сардонический «хохот» бегемота, а с ветвей инжира над ними на своих плетеных корзинах-гнездах повисли птицы-ткачики, они резкими криками соблазняли самок занять жилище. Легенда утверждает, что Хэмингуэй и Руарк [309]стояли лагерем на этом самом месте и завтракали под тем же фиговым деревом.
– Что думаешь, Конфетка? – Эд Лайнер провел костлявыми коричневыми пальцами по внутренней сторона бедра жены. На ней была широкая юбка-брюки оливкового цвета, со своего места Шон видел клочок рыжих лобковых волос, выглядывающий из-под эластичной резинки трусиков. – Должны мы дать старине Шону полмиллиона баксов и получить в Родезии свою территорию сафари до самой долины Замбези?
– Тебе лучше знать, папочка Эдди, – ответила она голосом маленькой девочки, похлопала длинными ресницами и повернулась так, что платье в стиле сафари обтянуло грудь.
– Только подумайте, – уговаривал Шон. – Собственная охотничья концессия! Делайте с ней что хотите. – Внимательно наблюдая за женщиной, он продолжал: – Если угодно, отстреляете всю квоту сами.
Несмотря на кудряшки и надутые губки, садизма в Лане Лайнер больше, чем во многих мужчинах, с которыми охотился Шон. Если Эд охотился только на льва и слона, за которых заплатил, Лана убивала всех животных, каких позволяла ее лицензия, а потом и тех, от которых отказывался ее муж.
Она была хорошим стрелком и, убивая маленькую, изящную газель Томпсона из своего .300 «везерби магнум» [310], получала такое же удовольствие, как когда точным выстрелом в сердце свалила черногривого масайского льва. Шон видел, что каждое убийство доставляло ей сексуальное наслаждение, слышал, как учащается ее дыхание, как возбужденно бьется жилка на горле, и чутье развратника предупреждало его, что Лана Лайнер доступна для него только в несколько минут после того, как ее пуля ударила в живую плоть и хлынула кровь.
– Охотиться сколько хочешь и когда хочешь, – искушал ее Шон и видел искушение в ее небесно-голубых глазах.
Она провела языком по алым губам и сказала голосом маленькой девочки:
– Купи мне на день рождения, папочка Эдди!
– Черт побери! – рассмеялся Эд. – А почему бы и нет? Ладно, сынок, договорились. Назовем это «Сафари Ланы». Как только вернемся в Таксон, попрошу юристов заняться оформлением.
Шон хлопнул в ладоши и крикнул в сторону палатки:
– Марамба! Lettaшампанское hapa. Pacey! Pacey!
Лагерный слуга в длинной белой канзе и красной феске принес на серебряном подносе из холодильника зеленую бутылку в холодных каплях.
Они пили вино, и смеялись на утреннем солнце, и жали друг другу руки, и говорили о новых приключениях, пока подносчик ружья не подогнал машину. В кузове в стойках стояли охотничьи ружья; там же сидел Матату, следопыт ндоробо, и скалился, как обезьяна.
– С меня довольно, – сказал Эд. – Буду собираться, завтра утром чартерный самолет. – Тут он увидел, как Лана разочарованно надула губы. – А ты ступай с Шоном, Конфетка, – сказал он ей. – Желаю хорошей охоты, но не опаздывай. Чартер приходит в три, и мы до темноты должны быть в Найроби.
Шон вел машину, Лана сидела с ним рядом. Он закатал рукава рубашки, обнажив предплечья, гладкие и мускулистые. В вырезе у шеи курчавилась густая черная шерсть, а длинные волосы падали на плечи, но на лбу он повязывал их банданой, чтобы они не мешали смотреть.
Он улыбался ей и казался невероятно красивым, но в его улыбке было что-то мстительное, когда он спросил:
– Готова порезвиться?
Лана ответила:
– Если только будет возможность выстрелить, солнце.
Они двигались по тропе вдоль речного берега, направляясь на север к холмам. «Лендровер» выкрашен полосами, ветровое стекло снято; Матату и подносчик ружья сидели на высоком сиденье сзади и разглядывали края речных зарослей в поисках следа, оставленного ночью.
Встревоженная гулом мотора, из кустов от реки выбежала семья антилоп-гуибов; животные бежали к густым зарослям, самка и теленок впереди, а самец, с высоко поднятыми кривыми рогами, полосатый, с кремовыми пятнами на темно-шоколадной шкуре, замыкал цепочку.
– Я хочу его! – воскликнула Лана и потянулась за ружьем.
– Оставь! – рявкнул Шон. – Он всего в пятнадцать дюймов. Впереди цель получше.
Она сердито надулась, но он не обратил на это внимания. Самец исчез в зарослях. Шон включил передачу всех четырех колес и направил машину вниз по склону одного из притоков Маары; машина с плеском и ревом переехала через ручей и начала подниматься на противоположный берег.
Впереди пробежало небольшое стадо зебр Берчелла; с вздыбленной черной гривой, с яркими полосками, которые на удалении становятся незаметными, издавая резкое ржание, зебры исчезли. Лана хищно смотрела им вслед, но она уже застрелила двадцать зебр – столько, сколько позволяли ее и Эда лицензии.
Тропа снова свернула к реке, и сквозь деревья стало видно далеко вперед. Масаи-Маара, что означает «Большое пятнистое место масаи», – это травянистая равнина, где пасутся стада животных и стоят редкие акации.
– Bwana!– воскликнул Матату, и одновременно Шон увидел след. Он затормозил «лендровер» и вдвоем с Матату пошел осматривать кучи зеленого помета и огромные отпечатки копыт на мягкой земле тропы. Помет был свежий и влажный. Матату сунул в него палец, чтобы определить температуру.
– Они пили из реки за час до рассвета, – сказал он.
Шон вернулся к «лендроверу» и, стоя рядом с Ланой, почти касаясь ее, сказал:
– Три старых самца. Перешли три часа назад, но они пасутся, и мы догоним их за час. Думаю, это те самые, которых мы видели позавчера. – В сумерках они заметили с противоположного берега широкой реки Маара темные силуэты, но было уже слишком темно, чтобы ехать к броду и начинать охоту. – Если это те, один из них пятидесятидюймовый, а таких осталось немного. Хочешь попробовать?
Она вскочила в «лендровер» и потянулась за своим «везерби».
– Не эту игрушку, Конфетка, – предупредил Шон. – Там большие, злобные старые быки. Возьми «винчестер» Эда.
Пули у «винчестера» .458 вдвое тяжелее.
– Из своего ружья я стреляю лучше, чем из пушки Эда, – сказала Лана. – И только Эду разрешается называть меня Конфеткой.
– Эд платит мне тысячу долларов в день за лучшие советы с Харли-стрит [311]. Бери .458, и можно ли называть тебя Патокой?
– Пойди потрахайся, солнце, – сказала Лана. Ее детский голос придавал непристойности какой-то похотливый оттенок.
– Непременно, Патока, но сначала добудем быка.
Она бросила «везерби» своему подносчику ружья и пошла вперед, покачивая под юбкой твердыми, круглыми ягодицами. «Точно как щеки белки, жующей орех», – довольно подумал Шон и взял со стойки свой большой двуствольный «ггиббс».
След был отчетливый: три быка весом больше тонны каждый изрыли землю копытами, к тому же на ходу они паслись. Матату собрался побежать по следу, но Шон его остановил. Он не хотел, чтобы Лана появилась на месте охоты запыхавшаяся, дрожа от усталости, поэтому они пошли – быстрым шагом, но так, чтобы женщина поспевала за ними.
В редком акациевом лесу они нашли место, где быки перестали пастись и собрались в стадо, а потом решительно двинулись к синеющим вдали холмам, и Шон шепотом объяснил Лане:
– Здесь они были, когда взошло солнце. Как только рассвело, они направились в чащу. Я знаю, где они залягут. Мы догоним их через полчаса.