Кортни. 1-13 (СИ)

– Будем надеяться, – согласился Мозес. Возвращение означает, что отряд с «Холма Пака» присоединится к нему здесь, на острове, или пойдет прямым ходом на виселицу.
Час прошел быстро, и надзиратель встал.
– Пора. Прощайтесь.
– Мое сердце остается с тобой, муж мой, – сказала Вики и смотрела, как надзиратель уводит Мозеса. Он не оглядывался и шел походкой усталого старика.
– Это только голодание, – сказала она Джозефу, когда они шли назад к парому. – Он по-прежнему храбр, как лев, но ослаб от голода.
– С ним покончено, – негромко возразил Джозеф. – Буры добили его. Он больше никогда не будет дышать воздухом свободы. Никогда не выйдет из тюрьмы.
– Для каждого из нас, рожденных черными, вся эта страна тюрьма! – яростно возразила Вики, и Джозеф ничего не ответил, пока они снова не оказались на борту парома и, подгоняемые ветром, не двинулись обратно к горе с плоской вершиной, на склонах которой разбросаны дома с белыми стенами и сверкающими окнами.
– Мозес Гама пошел неверной дорогой, – сказал Джозеф. – Он напал на стены белой крепости. Он попытался сжечь их, не понимая, что, даже если ему это удастся, он унаследует лишь пепел.
– А ты, Джозеф Динизулу, – презрительно спросила Вики, – умней его?
– Может, и нет, но по крайней мере я учусь на ошибках Мозеса Гамы и Нельсона Манделы. Я не стану тратить время на то, чтобы гнить в тюрьме белых.
– А как ты нападешь на крепость белых людей, мой умный младший брат?
– Я пройду по опущенному мосту, – ответил он. – Войду в открытые ворота, и однажды и замок, и его сокровища станут моими, даже если придется поделиться с белыми людьми. Нет, моя сердитая старшая сестра, я не стану уничтожать сокровища бомбами и огнем. Я унаследую их.
– Ты с ума сошел, Джозеф Динизулу!
Она смотрела на него, а он уверенно улыбался.
– Посмотрим, кто из нас сошел с ума, а кто разумен, – сказал он. – Но запомни, старшая сестра: без белых людей мы по-прежнему жили бы в хижинах из травы. Посмотри на север и увидишь, в каком жалком состоянии страны, которые изгнали белых. Нет, сестра, я оставлю белого человека здесь – но когда-нибудь он будет работать на меня, а не я на него.
* * *
– Забудь свой гнев, сын мой. – Хендрик Табака наклонился вперед и положил правую руку на плечо Рейли. – Гнев погубит тебя. Твой враг слишком силен. Посмотри, что стало с Мозесом Гамой, моим братом. Посмотри, какова судьба Нельсона Манделы. Они вышли сразиться со львом голыми руками.
– Другие продолжают бороться, – ответил Рейли. – Воины «Umkhonto we Sizwe» продолжают сражаться. Каждый день мы слышим об их храбрых деяниях. Каждый день взрываются их бомбы.
– Они бросают булыжники в гору, – печально сказал Хендрик. – Всякий раз, как они подрывают очередной телеграфный столб, Фервурд и Манфред Деларей вооружают новую тысячу полицейских и выписывают еще сотню запретительных ордеров. – Хендрик покачал головой. – Забудь свой гнев, сын мой, тебя ждет хорошая жизнь возле меня. Если пойдешь по пути Мозеса Гамы и Манделы, закончишь так же, как они, а я предлагаю тебе власть и богатство. Возьми жену, Рейли, хорошую толстую жену, дай ей много сыновей, забудь свое безумие и займи свое место рядом со мной.
– У меня была жена, отец, и я потерял ее в Шарпвилле, – сказал Рейли. – Но прежде чем она ушла от меня, я дал клятву. Вложив пальцы в ее кровавые раны, я поклялся.
– Клятвы легко давать, – прошептал Хендрик, и Рейли увидел, что старость, словно паяльной лампой, прошлась по лицу отца, иссушая, сжигая, оплавляя гордые линии скул и подбородка. – Но жить с клятвами трудно. Твой брат Веллингтон тоже дал клятву богу белого человека. И весь остаток жизни проживет как евнух, не зная услады женского тела. Я боюсь за тебя, Рейли, плод моих чресел. Боюсь, что твоя клятва станет тяжелым бременем на всю жизнь. – Он снова вздохнул. – Но, поскольку мне не переубедить тебя, чем я могу облегчить твой трудный путь?
– Ты знаешь, что многие молодые люди покидают страну? – спросил Рейли.
 
– Не только молодые, – кивнул Хендрик. – Многие вожди тоже. Бежал Оливер Тамбо, и Мбеки, и Джо Модизе, и многие другие.
– Они ушли готовить первую фазу революции. – Глаза Рейли возбужденно загорелись. – Сам Ленин учит нас, что нельзя сразу переходить к коммунистической революции. Сначала нужно добиться национального освобождения. Мы должны создать широкий фронт из либералов, церковников, студентов и рабочих под руководством передовой партии. Оливер Тамбо отправился создавать такую партию – движение против апартеида в изгнании, – и я хочу стать частью этого распространения революции.
– Ты хочешь покинуть страну своего рождения? – удивленно посмотрел Хендрик. – Покинуть меня и свою семью?
– Это мой долг, отец. Если мы хотим уничтожить эту порочную систему, нам понадобится помощь внешнего мира, помощь всех народов земли.
– Это все мечты, сын мой, – сказал Хендрик. – Мир, на который ты так надеешься, которому веришь, уже забыл про Шарпвилль. В эту страну снова рекой льются деньги из Америки, и Британии, и Франции. С каждым днем страна все больше процветает…
– Америка отказалась продавать оружие.
– Да, – печально усмехнулся Хендрик. – И буры делают собственное. Ты не можешь победить, сын мой, поэтому оставайся со мной.
– Я должен уйти, отец. Прости, но у меня нет выбора. Я должен уйти, но мне нужна твоя помощь.
– Чего ты от меня хочешь?
– Есть человек, белый, который помогает молодым людям уехать.
Хендрик кивнул.
– Джо Цицеро.
– Я хочу встретиться с ним, отец.
– Потребуется время, потому что он скрывается, этот Джо Цицеро.
Потребовалось почти две недели. Они встретились в муниципальном автобусе, в который Рейли сел на центральном вокзале Веренигинга. Как и было приказано, он надел синий берет и сел на место во втором ряду от конца.
Тот, что сел сразу за ним, закурил сигарету и, когда автобус мягко тронулся, сказал:
– Рейли Табака.
Рейли повернулся и посмотрел в глаза, похожие на две лужицы пролитого машинного масла.
– Не смотри на меня, – сказал Джо Цицеро. – Но внимательно слушай, что я скажу…
Три недели спустя Рейли Табака со спортивной сумкой в руках и документами моряка с Атлантики поднялся по трапу голландского торгового судна, которое везло в Ливерпуль груз шерсти. Он так и не видел, как исчез за горизонтом материк, потому что был уже внизу, работал в машинном отделении.
* * *
Договорились за завтраком в последний день сафари. Клиент Шона владел семнадцатью большими красильными фабриками в таком же количестве различных штатов и половиной недвижимости города Таксона в Аризоне. Его звали Эд Лайнер, и ему было семьдесят два года.
– Сынок, я и сам не знаю, зачем мне покупать компанию по организации сафари. Староват я для такой крупной дичи, – ворчал он.
– Вздор, Эд, – отвечал Шон. – Вы едва не загнали меня, когда мы шли за этим большим джамбо, и следопыты прозвали вас Bwana– Один Выстрел.
Эд Лайнер, худой, щуплый, с кольцом белоснежных волос вокруг коричневой, в веснушках лысины, выглядел довольным.
– Сообщи-ка мне данные, – попросил он. – В последний раз.
Шон обрабатывал его три недели, с самого первого дня сафари, и знал, что Эд помнит эти данные наизусть, но снова их повторил:
– Концессия на пятьсот квадратных миль, с передней границей по южному берегу озера Кариба длиной в сорок миль…
Слушая, Эд Лайнер, как любимого котенка, гладил жену.
Это его третья жена. Она на два года моложе Шона, но на пятьдесят лет моложе мужа. Она танцевала в «Золотом яйце» в Лас-Вегасе, у нее ноги и тело танцовщицы, большие, невинные голубые глаза и облако светлых волос.
С легкой развратной улыбкой на полных губах купидона она смотрела на Шона, пока он говорил. Шон обрабатывал ее так же усердно, как ее супруга, но пока безуспешно.
– Все, что у тебя есть, милый, – сказала она Шону, – это красивое лицо и голодный член. Леса полны таких. А у папочки Эдди – пятьдесят миллионов баксов. Ты ему не конкурент, солнце.