Кортни. 1-13 (СИ)
– Я непременно пошлю за вами, если мне когда-нибудь понадобится ваш мудрый совет! – сухо отрезал тот. – Однако в своем докладе о завершении этой кампании сообщу о нарушении вами субординации. Вы останетесь в составе экспедиционного корпуса. Я не намерен посылать вас в Хартум с какой-либо самостоятельной миссией. Более того, не намерен включать вас в состав войск по освобождению Хартума. При первой же возможности вы отправитесь обратно в Каир. Иначе говоря, отныне вы не участвуете в этой кампании. Я ясно выразился, капитан?
– Абсолютно ясно, сэр, – отсалютовал Пенрод.
Уилсон отвернулся и быстро зашагал прочь.
Следующие несколько дней он сидел в своей походной штаб-квартире, всецело занятый донесениями в Каир. Он потребовал провести ревизию всех боеприпасов и имущества, лично проверил состояние оборонительных заграждений и постоянно контролировал обучение солдат. Кроме того, Уилсон ежедневно навещал раненых, но ни разу не удосужился посетить умирающего генерала Стюарта. А пароходы тем временем стояли на приколе под парами и дожидались дальнейших приказов командования. Войска экспедиционного корпуса пребывали в полной неопределенности. Никто не знал, какие меры будут предприняты и придется ли вообще спасать Хартум. А сэр Чарлз Уилсон хранил полное молчание.
Вечером третьего дня Пенрод шел мимо загона с верблюдами и якобы случайно наткнулся на Якуба. Делая вид, что осматривает животных, капитан прошептал:
– Подготовь верблюдов и набери полные бурдюки воды. Пароль для часовых на выходе из лагеря – «Ватерлоо». Я буду ждать тебя ровно в полночь возле небольшой мечети на окраине Метеммы. – Якуб смотрел на него в полном недоумении. – Нам приказано доставить сообщение генералу Гордону…
Они мчались на юг со скоростью, позволявшей уйти от любой погони. «Два дня до Хартума, – печально подумал Пенрод, – и моя военная карьера разрушена до основания. Уилсон бросит меня на растерзание. Надеюсь, Ребекка Бенбрук по достоинству оценит мои усилия ее спасти».
Осман Аталан скакал на лошади в окружении преданных аггагиров, оставив далеко позади основную часть своего войска. Поднявшись вверх по узкому проходу в ущелье Шаблука, они остановились, и Осман, с трудом удерживая резвого коня, посмотрел в подзорную трубу на Хартум.
– Что вы видите, господин? – нетерпеливо спросил его аль-Нур.
– Флаги неверных и турок развеваются над фортом Мукран. Враг Аллаха Гордон-паша все еще удерживает Хартум, – сказал Осман с такой горечью, словно выпил едкий сок алоэ, и пришпорил коня.
Возле холмов Керрери они встретили первых женщин и стариков, покидавших Омдурман. Беженцы не сразу узнали Османа Аталана, облаченного в черную одежду и восседающего на новом скакуне.
– Поворачивай назад, странник! – закричал ему какой-то старик, когда он поравнялся с ними. – Город потерян для нас раз и навсегда. Неверные одержали победу в большой битве под Абу-Клеа. Салид, Осман и все их воины погибли.
– Скажи мне, почтенный старик, что случилось с божественным и всемогущим Махди, наследником пророка Ал– лаха?
– Свет наших очей приказал своим последователям покинуть Омдурман до того, как город захватят неверные и турки. Махди, да пребудет с ним любовь и милость Аллаха, уходит в пустыню вместе со своими придворными. Говорят, он хочет вернуться в Эль-Обейд.
Осман отбросил в сторону край черного тюрбана, прикрывавшего его лицо.
– Посмотри на меня, старик! Узнаешь?
Тот долго смотрел на него и с радостным возгласом упал на колени.
– Простите, всемогущий эмир, что я назвал вас в числе погибших.
– Моя армия идет вслед за мной. Мы направляемся в Омдурман. Джихад продолжается! Мы будем сражаться с неверными, где бы с ними ни встретились. Расскажи об этом всем по дороге! – Осман пришпорил коня и умчался прочь.
На улицах Омдурмана царила тревожная суматоха. Мчались вооруженные ансары, заплаканные женщины грузили на ослов и верблюдов свои пожитки, толпы горожан спешили в мечеть, чтобы напоследок помолиться и получить поддержку Аллаха в этот трудный момент всеобщего отчаяния и ослабления духа. Осман разогнал толпившихся на пути людей и направился в обнесенный высокой стеной дворец Махди.
Он нашел Махди и халифа Абдуллахи на крыше дворца за зеленой камышовой перегородкой в окружении дюжины юных жен из его гарема. Махди сидел на ангаребе скрестив ноги, а халиф Абдуллахи распростерся перед ним. Осман с большим трудом принял решение ехать в Омдурман и предстать перед наследником пророка Аллаха, вместо того чтобы увести своих аггагиров в бескрайнюю пустыню на востоке Судана. Он знал, что, если бросит Махди, тот непременно пошлет за ним свою армию, но на родной земле Осман мог победить любого неприятеля. Однако это означало бы объявление войны Махди – посланнику Аллаха на земле, что равносильно отречению от высокого звания мусульманина. Эмир предпочел пойти на смертельный риск, представ перед Махди, нежели стать неверным, перед которым навсегда закроются врата рая.
– Нет Бога, кроме Аллаха, – мягко начал Осман, – и Махди Мухаммед его единственный посланник и пророк на земле.
– Посмотри мне в глаза, Осман Аталан, – приказал Махди.
Эмир поднял голову. Махди широко улыбался, обнажив щель между передними зубами. Осман знал зловещий смысл этого оскала и всем сердцем чувствовал, что Махди не простил ему поражения в бою с неверными. Он не остановил экспедиционный корпус, и теперь стоит Махди подать знак, и его подвергнут пыткам или просто казнят. Как правило, высокопоставленным жертвам Махди оставлял право выбора. Во время длительного похода по пустыне от Метеммы до Омдурмана Осман твердо решил, что выберет отсечение головы, а не долгие мучения при четвертовании.
– Ты помолишься со мной, Осман Аталан? – предложил Махди.
У эмира упало сердце. Это было зловещее предзнаменование, часто предшествовавшее суровому приговору и смертной казни.
– Со всей душой и последним дыханием моего тела, – поклонился он.
– Мы вместе прочитаем с тобой аль-Фатиху, первую суру боговдохновенного Корана. [386]
Осман опустился на колени и прочитал в унисон с Махди:
– Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! – И закончил молитву следующими словами: – Только Тебе поклоняемся мы и у Тебя только помощи просим!
Помолившись, Махди снова сел и пристально посмотрел на эмира.
– Осман Аталана, я поверил тебе и поставил перед тобой великую задачу.
– Вы биение моего сердца и дыхание моих легких…
– А ты подвел меня. Позволил неверным одержать победу. Ты оставил меня перед лицом врага, и теперь все кончено.
– Нет, мой господин, еще не кончено. Я проиграл битву, но не все сражение.
– Что ты имеешь в виду?
– Аллах сказал, что все закончится, лишь когда кто-то принесет вам голову Гордона-паши. Более того, Аллах сообщил вам, что этим человеком буду я, Осман Аталан.
– Ты не исполнил это пророчество – значит, обманул своего Бога, – мрачно заметил Махди.
– Аллаха и божественного Махди никто не может обмануть, – тихо возразил Осман, почти физически ощутив прикосновение ангела смерти к тому самому месту на шее, куда должен опуститься топор палача. – Ваше пророчество – монолитная скала в реке времени, которую нельзя смыть водой. Я вернулся в Омдурман, чтобы исполнить это пророчество. – Он показал рукой на другой берег Нила, где возвышались башни форта Мукран. – Гордон-паша все еще ждет своей участи за теми высокими стенами, и наступило время для решительных действий, поскольку вода в Ниле отошла от берега. Умоляю вас, дайте мне свое благословение, священный Махди.
Сердце Махди совершило не меньше сотни ударов, пока он напряженно размышлял над словами Османа. Эмир был умным человеком и искушенным стратегом. Отказать ему сейчас, значило бы расписаться в том, что он, Мухаммед Махди, не верит в свою победу. Махди натянуто улыбнулся и положил руку на обнаженную голову Османа.