Кортни. 1-13 (СИ)

Все последующие дни Дориан был занят обдумыванием предстоящей кампании на материке. Он скупил почти всех предлагаемых в Ламу на продажу вьючных животных и послал три свои дау с капитанами во главе на юг в Занзибар, чтобы сделать там то же самое. Он также скупил на рынках почти все зерно и товары для торговли.
Каждый день он часами беседовал с хозяевами караванов и с теми арабскими купцами, которые были в караванах, подвергшихся нападению разбойников. Он пытался выяснить, что это за разбойники, сколько их, как они вооружены и как именно нападают. Он подсчитал потери, которые понесли эти люди, и итог поразил его. Было украдено свыше трех лакхов золотого песка, двадцать семь тонн свежей слоновой кости и почти пятнадцать тысяч только что захваченных рабов. У калифа было достаточно оснований для тревоги.
Что касается самих грабителей, сведения были неясными и противоречивыми. Одни говорили, что это белые люди, франки, а черные у них лучники и копейщики. Другие утверждали, что это исключительно дикари, вооруженные копьями и луками.
Один утверждал, что нападают они только в темноте, когда караваны останавливаются на ночлег. Другой рассказал, что его длинные ряды скованных рабов попали в засаду днем; все охранники-арабы были перебиты, уцелел только он. Третий купец поведал, что его и всех его людей пощадили и освободили, предварительно отняв все ценное. Дориан понял, что единого представления о том, кто эти разбойники и как они действуют, нет.
Одно было ясно: разбойники появлялись с дикого юга, как лесные джинны, и там же исчезали.
— Что они делают с захваченными рабами? — спрашивал он, и арабы пожимали плечами. — Может, продают где-нибудь? — настаивал Дориан.
— Для их перевозки понадобился бы большой флот. А такого флота у Берега Лихорадок никто не видел, — отвечали ему, и удивление Дориана росло.
У него было слишком мало надежных сведений, на которых можно было бы выстроить стратегию. И он сосредоточился на том, чтобы защитить караваны, снова привести их в движение, потому что торговля почти замерла. Перед лицом столь ощутимых потерь мало кто из арабских купцов на Занзибаре и Ламу соглашался идти на дальнейший риск и оплачивать новые перевозки.
Другие планы Дориана касались войны с разбойниками. Он будет преследовать их в дикой глуши, выслеживать, как диких зверей — а они и есть дикие звери — и уничтожать. Для этой цели он нанял всех следопытов и караванщиков, которые с прекращением торговли остались без работы.
Он не мог начать кампанию, пока погода на материке не изменится: стоял сезон Большой Влаги, прибрежные равнины были затоплены дождями и Берег Лихорадок оправдывал свою страшную славу. Однако когда дожди прекратятся и снова подует ветер куси, Дориан должен быть готов выступить.
Мысли о начале куси неизменно вызывали из памяти Ясмини. Этот ветер понесет ее корабль на север залива, к жениху. И эта мысль заставляла его страдать от гнева и досады.
Он подумывал написать калифу в Маскат с просьбой отменить этот брак. Он даже собирался признаться приемному отцу в своей любви и попросить позволения жениться на Ясмини. Они встречались ежедневно после наступления темноты, но когда он рассказал ей о своем замысле, Ясмини пришла в ужас и задрожала.
— Я думаю не о себе, Доули, но если отец заподозрит, что мы любим друг друга как мужчина и женщина, честь заставит его передать это дело муллам на суд шариата, как бы он ни любил тебя. И приговор для нас обоих может быть только один. Нет, Доули, в той стороне спасения нет. Наша судьба в руках Аллаха, а он не всегда милосерден.
— Я заберу тебя с собой! — объявил Дориан. — Возьмем дау и несколько моих лучших людей, уплывем и найдем место, где могли бы жить и любить друг друга.
— Такого места нет, — печально сказала Ясмини. — Мы оба мусульмане, а в исламе такого места нет. Мы навсегда станем париями и бродягами. Здесь ты большой человек и еще возвысишься. Тебя любит и уважает наш отец, любят все. Я не позволю тебе отказаться от всего этого ради меня.
 
Очень много драгоценного времени, проведенного вместе, они обсуждали свое положение. В лунном свете они лежали в объятиях друг друга и бесконечно шептались.
Поняв, что у них нет возможности освободиться, нет спасения, они любили друг друга со страстью почти свирепой, словно это могло отвратить нависшую над ними судьбу.
Перед рассветом Дориан отводил Ясмини ко входу в туннель, здесь она целовала его, как в последний раз, и по Дороге Ангела возвращалась в зенан.
* * *
С каждым днем девушка, прежде игривая и радостная, которую все в зенане любили, бледнела, становилась все молчаливее и безразличнее. Ее подруги и служанки встревожились. А в маленьком замкнутом мире зенана ничто не ускользало от внимания Куша.
Идиллия любви и отчаяния длилась целый месяц, до перемены муссона. Экспедиционная армия готова была отплыть на материк. Приготовления к замужеству Ясмини также завершались. Ее приданое уже было отправлено из Маската в Абу-Даби, вещи упакованы и готовы к поездке, которая переместит Ясмини на дау за тысячи миль к северу, в новый дом, в заключение другого зенана, где она проведет остаток жизни.
Я не допущу этого, — говорил Дориан. — Я освобожу тебя, даже если мне придется отказаться от всего остального в жизни.
— Нет, Доули, я не позволю. У тебя будет еще много других жен, и ты завоюешь славу и счастье без меня.
— Нет, — отвечал он. — Мне неинтересны другие. Мне нужна только ты.
— Тогда я больше никогда не приду к тебе по Дороге Ангела. Если ты не пообещаешь забыть об этом безумии, мы видимся в последний раз, Доули. Поклянись!
— Не могу.
— Тогда мы больше не увидимся.
Он видел, что она приняла решение.
— Пожалуйста, Ясси, ты не можешь быть такой жестокой к нам обоим.
— Тогда полюби меня в последний раз.
— Ясси, я не смогу уйти без тебя.
— Ты сильный. Сможешь. Люби меня. Дай мне то, за что я смогу держаться, смогу помнить.
У входа в туннель они расстались, и Ясмини, почти ослепнув от слез, побежала назад по узкому проходу. А когда выбиралась из отверстия в мавзолее древнего святого, большая рука схватила ее и подняла на ноги.
Она отбивалась, брыкалась, но Куш без труда удерживал ее и смеялся ей в лицо.
— Я много лет ждал этого, маленькая развратница. Я знал, что когда-нибудь ты окажешься в моей власти. Ты всегда была слишком смелой и упрямой.
— Оставь меня! — закричала она. — Отпусти!
— Нет, — ответил Куш. — Теперь ты моя. Никогда больше ты не нарушишь мои правила. Другие женщины будут слушать твои крики, и дрожать в своих постелях, и думать о цене греха.
— Мой отец! — закричала она. — Мой будущий муж заставит тебя дорого заплатить, если ты причинишь мне вред.
— Твой отец едва знает твое имя. У него много дочерей, и среди них нет блудниц. А твой будущий муж никогда не допустит в свой зенан гнилой полупрожеванный плод. Нет, малышка, отныне ты принадлежишь только Кушу.
Куш отнес ее в маленькую комнатку у кладбища, на краю садов, укрытую от остального зенана зарослями колючих цветущих кустов.
Здесь его ждали два помощника, тоже евнухи, рослые, жирные и очень сильные. Они много раз совершали в прошлом такую казнь и уже все приготовили.
Куш и его помощники уложили Ясмини на жесткую деревянную раму и раздели. Все трое улыбались в предвкушении удовольствия; они были в набедренных повязках и лоснились от пота: в комнатке было жарко. Они трогали ее тело, гладили шелковистые руки и ноги, нюхали волосы, щипали маленькие груди. Потом, когда она была совсем обнажена, привязали ее руки и ноги кожаными ремнями, так что она лежала распятая и не могла пошевелиться. Куш встал между ее ног и улыбнулся почти по-родственному.
— Ты выбрала разврат. Мы знаем с кем, и меня терзает то, что этот человек стал слишком могущественным, чтобы привлечь его к ответу. Его наказанием будет известие о твоей судьбе. А мир за этими стенами узнает, что ты умерла от лихорадки. Многие умирают так в это время года. Однако я позабочусь, чтобы твой любовник узнал правду. До конца своих дней он будет сознавать, что виноват в твоей необычной смерти.