Кортни. 1-13 (СИ)

— Да, — подтвердила Тахи. — Это эмир ат-Бил Кали из Абу-Даби, богатый старик, у которого пятьдесят наложниц, но всего три жены: его старшая жена умерла два года назад.
Она увидела в зеленых глазах боль и негодование.
— Когда она вышла замуж? — спросил Дориан.
Тахи пожалела его.
— Она обручена, но еще не замужем. Должна отплыть к своему жениху, когда ветер переменится и снова подует куси. А пока печально ждет в зенане, здесь, на Ламу.
— Ясмини все еще на Ламу. — Дориан посмотрел на нее. — Я не знал.
— Сегодня утром я видела ее в саду у фонтана. Она знает, что ты здесь. Все в зенане это знают. Ты бы видел глаза Ясмини, когда она произносила твое имя. Они сверкали, как звезды Большого Креста. Она сказала: «Я люблю аль-Амхару — как брата и гораздо больше. И должна еще раз увидеть его, прежде чем стану женой старика и навсегда исчезну из мира».
Дориан вскочил с ковра и прошел в конец террасы. Он стоял там, глядя на залив, в котором стояли его дау. И испытывал странное возбуждение, словно колесо судьбы сделало новый оборот.
За суровые годы в пустыне воспоминания о Ясмини потускнели, но Дориан отвергал предложения шейхов соар подыскать ему жену из числа их дочерей. До этой минуты он и сам не знал, что ждет кого-то или чего-то. Ждет из-за воспоминаний о маленькой девочке с обезьяньим личиком и озорной улыбкой.
Но тут его охватило отчаяние. Между ними стоит так много! Она заключена в зенан и обручена с другим мужчиной. В глазах Аллаха она его сестра, а он знал, что наказание за кровосмешение — мучительная смерть. Если он осквернит девственницу царского рода и святость зенана, даже калифу не спасти его от казни — побиения камнями или отсечения головы. А что сделают с Ясмини? Он содрогнулся, вспоминая передаваемые шепотом рассказы о том, как поступает Куш, если его подопечные сбиваются с пути. Говорят, одна девушка умирала четыре дня, и все это страшное время никому в зенане не давали уснуть ее крики.
— Я не могу подвергать ее такой опасности, — вслух сказал он, раздираемый противоречивыми чувствами. Плечи его поникли.
— Но и отвергать зов своего сердца я не могу.
Он повернулся и кулаком ударил по грубой коралловой стене; боль приободрила его.
— Что мне делать?
Он прошел назад, туда, где терпеливо сидела на ковре Тахи.
— Передашь ей весточку от меня?
— Ты ведь знаешь, передам. Что мне сказать ей, сын мой?
— Скажи, что вечером на восходе луны я буду ждать ее в конце Дороги Ангела.
Он не позволил Батуле сопровождать себя, когда в сумерках взял лошадь и, закутавшись в бурнус и закрыв лицо, поехал за город на север.
Он помнил каждую тропу, каждый ручей, каждую рощу и участок мангрового леса.
В пальмовой роще он повернул обратно и вскоре увидел перед собой стену зенана, высокую, массивную и темную: луна еще не взошла. Он нашел древние развалины и стреножил лошадь в кустах поблизости, где ее не увидят с тропы, по которой ходят дровосеки. Впрочем, Дориан не ожидал в этот час встретить здесь кого-нибудь из жителей острова: суеверные, они боялись лесных джиннов.
Он поднялся на груду обвалившихся камней, пробрался через кусты и наконец оказался в скрытом углублении в центре. Вход в туннель зарос, и Дориан понял, что все минувшие годы туннелем никто не пользовался.
Дориан отыскал кусок коралла, с которого были видны и вход в туннель, и окрестности, и сел. Ждать долго не пришлось: вскоре восточную часть неба заполнило лунное сияние; взойдя, луна залила углубление серебристым светом.
Дориан услышал негромкий звук, легкие шаги и шепот от входа в туннель:
— Доули? Ты здесь?
Голос оказался более низким, чем он помнил, и у него по коже побежали мурашки, а волоски на шее встали дыбом.
— Я здесь, Ясси.
Ветви, закрывавшие вход в туннель, раздвинулись, и она вышла на лунный свет. Простое белое платье, белое покрывало на голове. Дориан сразу увидел, что Ясмини подросла, но ее тело оставалось стройным и гибким, как виноградная лоза, а шаг — быстрым и осторожным, как у испуганной газели. Увидев его, она застыла, потом медленно подняла руки и отвела вуаль, закрывавшую лицо.
 
Дориан ахнул. В лунном свете она была прекрасна.
Лицо уже не детское, но тонкое и изящное, с высокими скулами и огромными темными глазами.
Она улыбнулась полными губами. Зубы были белые и ровные.
Он встал и отбросил ткань с лица. Она смотрела на него.
— Ты стал такой высокий, и борода…
Она замолчала и неуверенно остановилась.
— А ты выросла в прекрасную женщину.
— О, я так по тебе скучала, — прошептала она. — Каждый день…
Неожиданно она кинулась к нему, и он открыл объятия.
Она дрожала и негромко всхлипывала, прижимаясь к его груди.
— Не плачь, Ясси. Пожалуйста, не плачь.
— Я так счастлива. — Она всхлипнула. — Как никогда в жизни.
Он усадил ее на коралловую глыбу, и Ясмини перестала плакать, отстранилась на длину вытянутой руки и посмотрела ему в лицо.
— Даже в зенане я слышала новости о тебе — как ты стал могучим воином, выиграл большое сражение в пустыне, въехал рядом с нашим отцом в Маскат и выиграл еще одну битву здесь.
— Ну, не в одиночку.
Он улыбнулся и концом пальца провел по ее губам. Они говорили быстро и возбужденно, перебивая друг друга и многое оставляя невысказанным, прежде чем перейти к другой мысли.
— Где же твоя любимая обезьянка Шайтанка? — спросил он.
— Шайтанка умерла, — прошептала она. — Куш поймал ее в своем драгоценном саду и забил лопатой. А ее тело послал мне в подарок.
Дориан сразу сменил тему, перейдя к другим, более веселым воспоминаниям детства, и скоро Ясмини снова смеялась. Потом оба замолчали, и она стыдливо потупилась. Не глядя на него, она прошептала:
— Помнишь, как ты взял меня поплавать в море, когда мы были детьми? Тогда я впервые вышла из зенана.
— Помню.
Голос его звучал хрипло.
— Сводишь меня туда сегодня? — Она посмотрела на него. — Пожалуйста, Доули.
Рука об руку они спустились на берег меж деревьями; пустой пляж блестел под луной. На песке лежали пурпурно-черные тени пальмовых листьев, вода маслянисто светилась, как черный жемчуг.
С тех пор как они были здесь в последний раз, волны прибоя углубили пещеру в известняке. Они остановились у входа и повернулись друг к другу.
— То, что мы делаем, грех? — спросила она.
— Даже если грех, мне все равно, — ответил он. — Я знаю только, что люблю тебя и быть с тобой не кажется мне грехом.
— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Проживи я еще сто лет, я никого не могла бы любить сильней.
Она развязала ленту у шеи, и платье упало на песок. На ней остались только шелковые шаровары.
У Дориана захватило дух, когда он посмотрел на девушку. Груди Ясмини выросли, соски потемнели и заострились. Кожа стала гладкой и блестела, как перламутр в раковине.
— Ты дразнил меня, что я похожа на обезьяну, — сказала она полувызывающе, полуробко, боясь, что он ее отвергнет.
— Больше не похожа. — К Дориану вернулся дар речи. — Никогда не видел никого прекрасней.
— Я боялась, что не понравлюсь тебе. Я хочу, чтобы ты меня любил Доули. Скажи, что я тебе нравлюсь.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Будь моей женщиной и моей женой.
Ясмини радостно рассмеялась, взяла его руки и положила себе на грудь. Она была мягкой и податливой, соски затвердели, когда он мягко сжал их пальцами.
— Я твоя женщина. Думаю, я всегда была твоей женщиной. Не знаю, как это сделать, но я хочу сегодня быть твоей женой.
— Ты уверена, дорогая? Если об этом узнают, тебе может грозить позор и страшная смерть.
— Быть без тебя — смерть хуже той, что может придумать Куш. Я знаю: навсегда это невозможно, но позволь мне одну ночь быть твоей женой. Покажи мне как, Доули, покажи, пожалуйста.
И вот он расстелил на песке одежду, уложил на нее Ясмини, и наконец медленно, с бесконечной нежностью, с тихими возгласами любви и удивления, с удивленным аханьем и потом с единственным медлительным спазмом боли, которая скоро кончилась и растворилась в последующей радости, они стали любовниками.