Кортни. 1-13 (СИ)
— Иди сюда, мальчик, — ласково сказал аль-Малик, и Дориан подошел к нему. Принц протянул руку и взял прядь вымытых блестящих волос. Дориан терпеливо подчинился. Принц пропустил его волосы через пальцы.
— Поистине волосы самого пророка, — негромко сказал он.
Все в комнате хором сказали:
— Хвала Аллаху.
— Можешь отослать его, — сказал принц аль-Ауфу. — Я видел достаточно, и нам надо поговорить.
Бен-Абрам взял Дориана за руку, и они направились к выходу.
— Сторожите его бдительно, — сказал принц им вслед, — но обращайтесь с ним хорошо.
Бен-Абрам сделал жест уважения и покорности, прикоснувшись к губам и сердцу, и отвел Дориана назад в камеру.
Слуги аль-Ауфа принесли свежий кофе.
Один снова наполнил крошечную из чистого золота чашку принца густым смолистым напитком, второй зажег кальян.
Торговлю таким важным товаром следует вести неторопливо.
Постепенно, с долгими многозначительными паузами, со сложным обменом мнениями, облеченными в цветистые, поэтические фразы, два человека приблизились к соглашению. Аль-Ауф поднял запрашиваемую цену до двух лакхов, чтобы иметь свободу маневра, и постепенно позволил убедить себя сбавить ее.
Много позже наступления темноты, при свете масляных ламп, в ароматном дыму трубок они договорились о плате за ребенка.
— Я не беру в дорогу на корабль столько золота, — сказал аль-Малик. — Завтра утром я уплыву и возьму ребенка с собой и, как только достигну Ламу, пошлю к тебе быструю дау. Ты получишь свой лакх до восхода новой луны. Даю в этом священную клятву.
Аль-Ауф несколько мгновений колебался.
— Как прикажет великий принц.
— Теперь оставь меня: уже поздно, а я хочу помолиться.
Аль-Ауф сразу встал. Собственное помещение он уступил аль-Малику, потому что считал честью принимать у себя такого высокого гостя. Пятясь к двери, он несколько раз низко поклонился.
— Пусть райские гурии посетят твои сны, великий принц. Пусть твое пробуждение услаждает аромат фиалок, о могучий. Пусть твои молитвы летят прямо в ухо Аллаха, подобно стрелам с золотыми наконечниками, о любимец пророка.
Дориан не мог уснуть. Душевный подъем, который он испытал во время встречи с принцем, давно прошел и оставил его по-прежнему испуганным и одиноким. Он понимал, что его положение снова изменилось и что его снова уносит в темные неведомые воды. Как ни ненавистно ему было томительное заточение, он к нему кое-как привык. И даже находил в своем нынешнем положении небольшое утешение: ему нравился старый арабский врач, и он начинал привыкать к нему. Бен-Абрам был другом, Дориан чувствовал его расположение.
К тому же, пока он на острове, всегда остается шанс, что отец и Том выследят его и найдут.
Если же этот страшный принц перевезет его в какое-нибудь другое место, смогут ли они отыскать его?
Он боялся задуть пламя масляной лампы, хотя оно привлекало москитов в его крошечную камеру, и предпочитал чесаться, но не сидеть в темноте.
Под стенами крепости на не утихающем ни на мгновение муссоне негромко шелестели пальмовые листья. Дориан обхватил себя руками и слушал траурный голос ветра, борясь с искушением расплакаться.
Но вот он услышал какой-то другой звук, вначале такой слабый, что он не проник в темный туман его горестного уныния. Звук стих, но потом послышался снова, на этот раз громче.
Дориан подошел к окну и вскарабкался на него, для чего ему пришлось туго натянуть цепь. Он поставил лампу на подоконник и снова прислушался. Ошибки не было: внизу, на краю леса, кто-то негромко свистел, и, когда Дориан узнал мелодию, сердце его дрогнуло.
Том! Дориану захотелось закричать, и он отчаянно натянул цепь, чтобы добраться до отверстия в стене. Он попытался спеть следующий куплет песни, но его голос дрожал, а губы от возбуждения не слушались. Он собрался и попробовал снова, тихо-тихо, чтобы не услышали стражники в конце коридора или часовые на укреплениях над ним:
«Мы будем орать, и кричать, и петь по всему широкому океану, Мы будем орать и петь по всем морям…»
Свист внизу тотчас оборвался. Дориан напрягал слух, но напрасно. Ему хотелось позвать, но он понимал, что может насторожить кого-нибудь, и потому молчал, хотя язык во рту жег, как горящий уголь. Неожиданно снаружи, за окном, послышалось царапанье и голос Тома:
— Дорри!
— Том! О, я знал, что ты придешь! Я знал, что ты сдержишь слово.
— Тише, Дорри! Не так громко. Можешь выбраться в окно?
— Нет, Том. Меня приковали к стене.
— Не плачь, Дорри. Тебя услышат.
— Я не плачу.
Дориан закусил пальцы, чтобы заглушить плач.
В окне появилась голова Тома.
— Я здесь!
Дориан подавил последний всхлип и высунул в окно обе руки.
— Дай руку.
Том попробовал пробраться в окно, но вынужден был наконец сдаться.
— Ничего не выйдет, Дорри. — Их лица разделяло несколько дюймов. — Мы вернемся за тобой.
— Том, не оставляй меня здесь! — взмолился Дориан.
— «Серафим» ждет на взморье. Отец, Аболи и я будем здесь. Мы очень скоро придем за тобой.
— Том!
— Нет, Дорри. Не шуми. Клянусь, мы за тобой вернемся.
— Том, не оставляй меня одного! Том!
Брат уходит… это невыносимо! Дориан изо всех сил тянул Тома за руку, чтобы заставить его остаться.
— Отпусти, Дорри! Из-за тебя я упаду!
И тут наверху, из укрепления над ними, послышался голос. Кто-то по-арабски крикнул:
— Кто это? Кто там внизу?
— Это стражники, Дорри. Отпусти скорей.
Неожиданно Дориан почувствовал, что рука брата вырвалась из его рук, и одновременно над их головами грянул мушкетный выстрел. Дориан понял, что в брата попали, и услышал, как его тело скользнуло вниз по стене.
— Господи, нет! — закричал он.
Послышался удар о землю. Дориан хотел выглянуть в окно, чтобы посмотреть, действительно ли его брат убит, но цепь помешала.
Наверху раздавались крики, началась беспорядочная стрельба из мушкетов. Смятение быстро распространилось по всему гарнизону. Через несколько минут Дориан услышал внизу, у стены под его окном, голоса арабов.
— Здесь никого нет, — крикнули снизу на укрепления.
— Я знаю, я в него попал! — ответил стражник сверху. — Он должен быть там.
— Нет, здесь никого, но я вижу следы падения. Должно быть, убежал в лес.
— Кто это был?
— Франк. В лунном свете у него очень белое лицо.
Голоса удалились в лес.
Дориан услышал крики, новые выстрелы, звуки беготни меж деревьями. Постепенно звуки стихли в отдалении.
Весь остаток ночи Дориан простоял у окна, ожидая и прислушиваясь. Но последние искры надежды постепенно гасли, и когда серый рассвет озарил залив, ни следа «Серафима» не было.
Только тогда Дориан лег на овчину и зарылся лицом в шелковую подушку, чтобы заглушить плач и чтобы подушка впитала его слезы.
* * *За ним пришли в полдень. Женщины, которые заботились о нем, плакали, теряя своего подопечного. Тюремщик расстегнул кандалы и грубовато сказал:
— Иди с миром, мартышка. Вот ты уйдешь, и нам не над кем будет смеяться.
Бен-Абрам отвел Дориана туда, где ждал аль-Ауф. Тот гневно стискивал кулаки, его борода была встрепана.
— Какие франкские псы ночью принюхивались к твоей конуре, щенок? — спросил он.
— Не знаю. — Хотя Дориану по-прежнему было страшно и он чувствовал себя покинутым, он вел себя вызывающе. — Ночью я спал и ничего не слышал. Наверное, дьявол послал тебе дурные сны.
Он ни за что не предаст Тома.
— С меня довольно твоей наглости! — Аль-Ауф шагнул к Дориану. — Отвечай, семя сатаны! Кто был у окна твоей камеры? Стражники слышали, как ты разговаривал с кем-то.
Дориан молча смотрел на него, собирая под языком комок слюны.
— Я жду! — угрожающе сказал аль-Ауф и пригнулся, так что их глаза оказались в нескольких дюймах друг от друга.
— Не жди! — и Дориан плюнул аль-Ауфу в лицо. Пират удивленно отшатнулся, страшный гнев исказил его черты, и он выхватил из-за пояса кривой кинжал.