Кортни. 1-13 (СИ)

— Ты никому не скажешь? — прошептал Хэл. — Особенно ему?
— Особенно ему, — согласился Аболи. — Но смотри не выкопай себе могилу той лопатой, что у тебя меж ног.
— Я люблю ее, Аболи, — прошептал Хэл. — Не могу спать из-за мыслей о ней.
— Я слышал, как ты не спишь. Мне показалось, что ты разбудишь весь экипаж своей бессонницей.
— Не смейся надо мной, Аболи. Я умру без нее.
— Тогда мне придется спасти твою жизнь и отвести тебя к ней.
— Ты пойдешь со мной?
Это предложение ошеломило Хэла.
— Подожду у дыры в ограде. Буду караулить. Тебе может понадобиться помощь, если муж найдет тебя на том месте, где хотел бы быть сам.
— Жирное животное! — яростно сказал Хэл, ненавидя этого человека всем сердцем.
— Может, и жирное. Хитрое — почти наверняка. Могущественное — несомненно. Не надо его недооценивать, Гандвейн. — Аболи встал. — Пойду первым, чтобы убедиться, что путь свободен.
Вдвоем они неслышно зашагали в темноте и остановились у изгороди за хижинами.
— Не надо ждать меня, Аболи, — прошептал Хэл. — Возможно, пройдет немало времени.
— Будь иначе, ты разочаровал бы меня, — ответил Аболи на своем родном языке. — Запомни мой совет, Гандвейн, ибо он пригодится тебе во все дни твоей жизни. Страсть мужчины подобна огню в высокой сухой траве: она горяча и яростна, но быстро проходит. А женщина подобна котлу колдуна: котел должен долго стоять на огне, прежде чем можно будет произнести заклинание. Будь быстр во всех делах, только не в любви.
Хэл вздохнул в темноте.
— Почему женщины так отличаются от нас, Аболи?
— Поблагодари за это своих богов и моих тоже. — Зубы Аболи блеснули в улыбке. Он подтолкнул Хэла к отверстию. — Если позовешь, я буду здесь.
В ее хижине еще горела лампа. Сквозь щели пробивался желтый свет. Хэл прислушался у стены, но никаких голосов не услышал. Он подобрался к полуоткрытой двери. Заглянул, увидел большую, на четырех столбиках, кровать, которую его люди перетащили из каюты Катинки на «Решительном». Полог был задернут, чтобы защититься от насекомых, и Хэл не мог быть уверен, что за ними всего один человек.
Он беззвучно вошел и подступил к кровати, а когда прикоснулся к занавеске, в ее разрезе показалась маленькая белая рука и схватила его.
— Молчи, — прошептала Катинка. — Ни слова.
Ее пальцы ловко пробежали по его рубашке, расстегивая и стягивая ее, потом ее ногти впились ему в грудь.
Одновременно она прижалась губами к его рту. Раньше она никогда не целовала Хэла, и его поразили теплота и мягкость ее губ. Он хотел взять ее груди, но она перехватила его запястья и прижала к бокам, а тем временем ее язык проник к нему в рот и изогнулся там, как живой угорь, дразня его и неслыханно возбуждая.
Затем, по-прежнему не отпуская его рук, она уложила Хэла на спину. Быстрые пальцы расстегнули его молескиновые брюки, потом в облаке шелков и кружев она оседлала его и прижала к скользкому шелку простыни. Не прибегая к помощи рук, она поерзала, нашла то, что искала, и впустила в свое тайное тепло.
Много позже Хэл погрузился в глубокий сон, подобный смерти.
Его разбудила настойчивая рука на его обнаженной руке, и он тревожно вздрогнул.
— Что… — начал он, но рука зажала ему рот и заглушила следующие слова.
— Гандвейн! Не шуми. Возьми одежду и иди за мной. Быстрее!
Хэл скатился с кровати, стараясь не разбудить женщину, и нашел брюки там, куда она их бросила.
Оба молчали, пока не пробрались через отверстие в изгороди. Тут они остановились, и Хэл, посмотрев на небо, по положению Южного Креста над горизонтом определил, что до рассвета еще час. Пора, когда у человека меньше всего сил. Хэл оглянулся на темную фигуру Аболи.
— Что случилось, Аболи? — спросил он. — Зачем ты позвал меня?
— Слушай!
Аболи положил руку ему на плечо, и Хэл прислушался.
И услышал — слабый и далекий, заглушенный деревьями несдержанный смех.
— Где?…
Хэл удивился.
— На берегу.
— Господни раны! — выпалил Хэл. — Что это за дьявольщина?
Он побежал (и Аболи рядом с ним) к лагуне, спотыкаясь в темноте о неровности лесной почвы; низкие ветви царапали им лица.
 
Добежав до первых хижин лагеря, они услышали впереди смех и пьяное пение.
— Орудийные окопы! — сказал Хэл и в это мгновение увидел на фоне зарева человеческую фигуру.
Его окликнул голос отца:
— Кто здесь?
— Это Хэл, отец.
— Что случилось?
Было ясно, что сэр Фрэнсис только что проснулся: он был в рубашке и еще не совсем пришел в себя, но в руке держал саблю.
— Не знаю, — ответил Хэл. Впереди раздался новый взрыв пьяного смеха. — Это на берегу. Орудийные окопы.
Не сказав больше ни слова, они втроем побежали к первой кулеврине. Здесь, на краю лагуны, лиственный покров над головой был тоньше и пропускал последние лучи луны, давая достаточно света, чтобы увидеть одного из пушкарей, нагнувшегося у ствола. Когда сэр Фрэнсис нацелился гневно пнуть его, тот упал на песок.
И тут Хэл увидел на краю окопа небольшой бочонок. Другой пушкарь, не подозревая об их появлении, стоял перед ним на четвереньках и, как собака, лакал жидкость, капающую из отверстия. Хэл ощутил в ночном воздухе тяжелый сахарный запах, словно испарения ядовитого цветка. Он спрыгнул в яму и схватил пушкаря за волосы.
— Где ты достал ром? — рявкнул он.
Тот тупо смотрел на него. Хэл размахнулся и ударил его кулаком в челюсть, так что у пьяного лязгнули зубы.
— Проклятый пьяница! Где ты это взял? — Хэл кольнул его острием кортика. — Отвечай, или я перережу тебе горло.
Боль и угроза отрезвили пьяного.
— Прощальный подарок его светлости, — ответил он. — Он послал нам с «Чайки» бочонок, чтобы мы выпили за его здоровье и пожелали ему удачи.
Хэл оттолкнул пьяницу и вскочил на бруствер.
Остальные расчеты. Послал ли Канюк подарок им?
Они побежали вдоль укреплений и в каждом окопе находили дубовые бочонки, от которых несло спиртом, и неподвижные тела. Мало кто из моряков еще держался на ногах, но даже эти пьяно пошатывались и что-то бормотали. Какой английский моряк в состоянии устоять перед обжигающей сутью сахарного тростника?
В этот момент из лагеря прибежал Большой Дэниел.
— Я услышал шум, капитан. Что здесь происходит?
— Канюк угостил экипаж выпивкой. Все теперь не в себе. — Голос сэра Фрэнсиса дрожал от ярости. — Это может означать только одно… Нельзя терять ни мгновения. Поднять лагерь. Пусть все вооружатся, но без шума!
Когда Дэниел убежал, Хэл услышал со стороны темного судна на неподвижной воде лагуны слабый шум — далекий скрежет храповика и собачки, и почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Кабестан! — воскликнул он. — На «Чайке» натягивают пружину якоря.
Все посмотрели на пролив и в лунном свете увидели, как силуэт «Чайки» начинает меняться: трос, привязанный к кабестану, начал разворачивать судно, и теперь оно повернулось так, что оказалось боком к берегу.
— Пушки выставлены! — воскликнул сэр Фрэнсис.
Луна блестела на стволах. И за каждым стволом можно было разглядеть огонь фитиля в руках пушкарей.
— Клянусь дыханием сатаны, они собираются стрелять в нас! Ложись! — закричал сэр Фрэнсис. — Ложись!
Хэл перепрыгнул через бруствер орудийного окопа и прижался к песчаному дну.
Неожиданно ночь осветилась словно вспышкой молнии. Мгновение спустя в барабанные перепонки ударил гром, и порыв горячего воздуха пронесся над головами и ушел в лес. «Чайка» дала по лагерю опустошительный бортовой залп.
Шрапнель рвала кроны, и на людей посыпался дождь из листьев, ветвей и кусков коры. Воздух заполнился смертоносными щепками, оторванными от стволов.
Хилые хижины не могли защитить спавших в них. Залп рвал стены и рушил непрочные хижины, как надвигающаяся приливная волна. Слышались отчаянные крики людей, проснувшихся в кошмаре, всхлипывания и стоны тех, кого задела шрапнель или ранила острая щепка.