Кортни. 1-13 (СИ)
— Я человек милосердный, — сказал он, и кто-то из собравшихся хихикнул. Сэр Фрэнсис замолчал и посмотрел на нарушителя. Когда тот повесил голову и заерзал, капитан спокойно продолжил: — Но эти мошенники испытывают мое милосердие, а оно не беспредельно.
Он повернулся к Большому Дэниелу, стоявшему у первого треножника. Дэниел был гол по пояс, на его руках и плечах бугрились мышцы. Длинные седеющие волосы он перевязал полоской ткани, а из мозолистого кулака на палубу, как волосы Медузы, свисали концы плети.
— Пятнадцать каждому, мастер Дэниел, — приказал сэр Фрэнсис, — да хорошенько оглаживайте свою «кошку» между ударами.
Если Дэниел после каждого удара не будет пальцами разделять концы плети, те склеятся, и плеть превратится в тяжелое орудие, способное рассекать плоть, как сабля. Даже пятнадцать ударов такой плетью срывают со спины человека мясо до самого позвоночника.
— Есть пятнадцать, капитан, — ответил Дэниел и, расправляя плеть, чтобы разделить концы, подошел к первой жертве. Человек повернул голову, глядя на него; на его лице был написан ужас.
Дэниел высоко занес руку, так что плеть свесилась ему на плечо, и с поразительным для столь мощного человека изяществом взмахнул ею. Плеть свистнула, как ветер в ветвях высокого дерева, и с громким хлопком опустилась на обнаженную кожу.
— Один! — хором выкрикнули моряки, а жертва испустила пронзительный, полный боли крик. Плеть оставила на спине причудливый узор; вдоль каждой красной линии шли алые точки: в этих местах узлы плети разорвали кожу. Словно прикосновение ядовитой португальской медузы.
Дэниел развел концы плети, и пальцы его левой руки покраснели от крови.
— Два! — продолжали считать зрители, и человек снова закричал и забился в своих путах; пальцы его ног плясали от боли на досках палубы.
— Остановить наказание! — приказал сэр Фрэнсис, услышав негромкий шум у трапа, ведущего к каютам на корме. Дэниел послушно опустил плеть и ждал, а сэр Фрэнсис направился к трапу.
Сначала появилась шляпа губернатора Ван де Вельде, за ней последовало его жирное раскрасневшееся лицо. Он стоял, щурясь на солнце, вытирая щеки шелковым платком, и осматривался. Лицо его выразило живейший интерес, когда он увидел висящих на треножниках людей.
— Ja! Goed! Значит, мы не опоздали, — довольно сказал он. За ним показалась Катинка, она шла легким изящным шагом, высоко поднимая юбки, так что видны были атласные туфельки, вышитые жемчугом.
— Доброе утро, минхеер! — с легким поклоном поздоровался сэр Фрэнсис. — Мы наказываем провинившихся. Зрелище слишком грубое для деликатных чувств вашей супруги.
— Послушайте, капитан, — со смехом ответила Катинка, — я не ребенок. Сами подумайте, на вашем корабле не хватает развлечений, и если я умру от скуки, вы не получите выкуп.
Она легко дотронулась веером до руки сэра Фрэнсиса, но тот отшатнулся от этого прикосновения и снова обратился к ее мужу.
— Минхеер, я считаю, что вам нужно проводить жену в ее каюту.
Катинка встала между ними, словно не слыша, и подозвала Зельду.
— Поставь мой стул здесь в тени. — Она аккуратно расправила юбки, села и кокетливо сказала сэру Фрэнсису: — Я буду сидеть так тихо, что вы забудете обо мне.
Сэр Фрэнсис сердито посмотрел на губернатора, но тот в знак беспомощности театрально развел руками.
— Вы знаете, каково это, минхеер, когда красивая женщина чего-то хочет.
Он встал за Катинкой и покровительственно и снисходительно положил руки ей на плечи.
— Я не несу ответственности, если это зрелище оскорбит чувствительность вашей супруги, — мрачно предупредил сэр Фрэнсис, испытывая облегчение по крайней мере от того, что его люди не поняли сказанного: разговор шел на голландском, и они не знают, что капитан вынужден был уступить пленникам.
— Думаю, вам не о чем беспокоиться. У моей жены крепкий желудок, — сказал Ван де Вельде. Во время деловой поездки по Канди и Тринкомали его жена ни разу не пропустила казней, которые регулярно совершались на плацу в крепости. В зависимости от тяжести преступления жертв сжигали на костре, душили гарротой или обезглавливали. Даже в те дни, когда она страдала от тропической лихорадки и в соответствии с распоряжениями врача должна была оставаться в постели, Катинка всегда заставляла принести себя в носилках на излюбленное место и наблюдала за казнью.
— В таком случае под вашу ответственность, минхеер. — Сэр Фрэнсис коротко кивнул и снова повернулся к Дэниелу. — Продолжайте наказание, мастер Дэниел, — приказал он.
Дэниел отвел плеть далеко за плечо, и многоцветные татуировки, украшавшие его мощные бицепсы, зажили своей жизнью.
Плеть запела и опустилась.
— Три! — крикнул экипаж.
Катинка напряглась и слегка наклонилась вперед на своем стуле.
— Четыре!
Она вздрогнула от хлопка плети и последовавшего полного боли крика. Лицо ее медленно побледнело, став цвета воска.
— Пять!
Тонкие алые змеи извивались на спине жертвы, кровь испятнала низ платья. Катинка прикрыла глаза длинными ресницами, чтобы скрыть их блеск.
— Шесть!
Катинка почувствовала, как на нее, словно капля теплого тропического дождя, упала капелька алой жидкости. Она оторвала взгляд от дергающегося, стонущего тела и посмотрела на свою руку.
На ее указательный палец, сорвавшись с плети, упала капля крови. На белой коже она сверкала, как рубин в оправе. Катинка прикрыла каплю рукой и огляделась, не видел ли кто. Но никто не мог оторваться от страшного зрелища. Никто не видел, как на нее капнула кровь. И никто сейчас не смотрел на нее.
Она, словно в невольном жесте отчаяния, поднесла руку к губам. Мелькнул розовый кончик языка, слизывая каплю с пальца.
Катинка наслаждалась металлическим соленым вкусом крови. Этот вкус напомнил ей сперму любовника, и она ощутила сладострастную влагу меж ног, так что, когда сжала их, они склеились, скользкие, как совокупляющиеся угри.
Пока «Решительный» будет лежать на боку, его днище — очищаться от наростов, а древесина осматриваться в поисках вредителей, понадобится временное жилье на берегу.
Сэр Фрэнсис поручил Хэлу руководить строительством поселка, где было бы удобно заложникам. Особенно внимательно Хэл отнесся к хижине, где будет жить жена губернатора; он сделал эту хижину просторной и удобной, предусмотрев возможность побыть в одиночестве и не опасаться нападения диких зверей. Под его присмотром весь поселок окружили изгородью из колючих кустарников.
Когда в первый день пришлось из-за темноты прекратить работу, Хэл спустился на пляж и погрузился в теплую солоноватую воду. Потом принялся натирать тело влажным песком, пока не начала гореть кожа. Но избыть впечатление от утреннего наказания никак не мог. И только когда над водой поплыли из корабельного камбуза запахи разогретых сухарей, настроение Хэла изменилось, он оделся и побежал, чтобы успеть на полубаркас, отваливающий от берега.
Пока он был на берегу, отец записал для него на грифельной доске несколько навигационных задач. Хэл сунул доску под мышку, прихватил кружку слабого пива, миску рыбной похлебки, взял в зубы горячий сухарь и побежал в свою каюту — единственное место на корабле, где он мог сосредоточиться над задачами.
Неожиданно он поднял голову: в соседней каюте лилась вода. В камбузе он заметил на печи ведро со свежей речной водой и рассмеялся, когда кок пожаловался, что такую хорошую воду нагревают и тратят на мытье. Теперь Хэл понял, для кого грели воду. Он слышал гортанный голос Зельды, бранившей Оливера, слугу его отца. Оливер язвительно ответил:
— Я ни слова не понял, грязная старая сука. Но если ты недовольна, наполняй эту проклятую ванну сама.
Хэл улыбнулся про себя — забавляясь и предвкушая, задул лампу и наклонился убрать деревянную затычку из своего глазка. Он увидел, что каюту наполняют облака пара, который туманил зеркало, так что обзор у Хэла был ограничен. Когда Хэл прижался глазом к отверстию, Зельда выталкивала Оливера из каюты.