Кортни. 1-13 (СИ)
— Гарри! — в ужасе закричал Майкл. Гарри поднял правую руку и ткнул вниз оттопыренным большим пальцем; жест был весьма недвусмысленным.
Майкл инстинктивно бросил «Центурион» в крутое пике, и они камнем полетели к земле. Ему с трудом удалось выровнять самолет над самыми верхушками деревьев.
Он взглянул в зеркало заднего вида и увидел округлый серебристый нос «Куин Эр» всего в сотне ярдов от своего хвоста, и это расстояние быстро сокращалось. Тогда он резко взмыл вверх, одновременно развернув «Центурион» на сто восемьдесят градусов, но едва он снова выровнял его, как громадный серебристый силуэт вновь замаячил совсем рядом. Гарри всегда был несравненно лучшим пилотом, чем он, а состязаться с «Куин Эр» в скорости было бессмысленно.
— Я не могу оторваться от него.
— Лети прямо к цели, — рявкнул на него Рамон. — Он не сможет нам помешать.
У Майкла было затеплилась надежда, что теперь-то уж Рамон отменит операцию; он неохотно подчинился и лег на прежний курс. При этом он спустился еще ниже, и от верхушек самых высоких деревьев его отделяло не более двухсот футов. Гарри в точности повторил его маневр и снова пристроился рядом с ним. Кончики их крыльев отстояли друг от друга всего на ярд.
Гарри еще раз жестом приказал ему идти на посадку. Вместо этого Майкл схватил микрофон своей рации, зная, что аппаратура Гарри должна быть настроена на частоту 118, 7 мегагерц.
— Извини, Гарри, — прокричал он. — Я должен это сделать. Извини.
Через громкоговоритель в кабину ворвался зычный голос Гарри.
— Микки, садись немедленно. Еще не поздно. Мы еще сможем выпутать тебя из этой истории. Не будь дураком, старина.
Майкл затряс головой и указал вперед. Лицо Гарри потемнело. Он сбавил скорость и прежде, чем Майкл смог что-то предпринять, чуть вильнул вбок, подсунув кончик крыла «Куин Эр» под хвост «Центуриону». Затем он с силой потянул на себя рычаг управления и резко подбросил вверх хвост маленького самолета, так что тот клюнул носом и сорвался в почти вертикальное пике.
«Центурион» летел очень низко над землей, и его падение было слишком стремительным, чтобы Майкл успел на него среагировать до того, как они с ходу врезались в верхние ветви высокого голубого эвкалипта.
Увидев несущуюся на него сухую ветку толщиной с руку, Майкл попытался прикрыться от нее ладонями, но она угодила в ветровое стекло как раз в том месте, где оно уже было ослаблено пулей Шона, и пробила его насквозь. Ее острый конец вонзился Майклу в основание горла, точно во впадину над ключицей, и проткнул его с легкостью иглы от шприца, пройдя через верхнюю часть туловища и выйдя наружу между лопатками.
Сила удара падающего самолета обломила ветку, и теперь она торчала из его горла, как некое уродливое, искривленное древко копья.
А «Центурион» все падал н падал вниз, с треском продираясь сквозь кроны деревьев. Ему оторвало одно крыло, затем другое; скорость его замедлилась, и, наконец, изуродованный фюзеляж вырвался из переплетения ветвей и рухнул на землю; скользя и подпрыгивая, он по инерции доехал на брюхе до края кукурузного поля и замер у первого ряда высоких стеблей.
Рамон Мачадр с трудом принял вертикальное положение в своем кресле, дивясь тому, что все еще жив. Он посмотрел на Майкла. Его рот был широко разинут в безмолвном крике; обломок ветки по-прежнему торчал у него из горла, и кровь фонтаном выплескивалась на осколки разбитого ветрового стекла.
Рамон отстегнул ремень и попытался выбраться из кресла. Что-то удержало его на месте, и он посмотрел вниз. Его левая нога была сломана. Она застряла между сиденьем и газовыми цилиндрами, изогнувшись, как вареная макаронина. Брючина задралась до колена, и он увидел, что рукоятка вентиля из нержавеющей стали глубоко засела в его икре.
В этот момент до него донеслось слабое шипение газовой струи. Его нога повернула рукоятку вентиля и открыла клапан. «Синдекс-25» устремился в шланг и под давлением выбрасывался теперь наружу из его наконечника под фюзеляжем.
Рамон вцепился в ручку дверцы и навалился на нее всем весом. Дверцу надежно заклинило. Тогда он просунул обе руки под колено поврежденной ноги и дернул изо всех сил, пытаясь высвободить ее. Нога на глазах удлинилась, и он услышал, как обломки раздробленной кости со скрипом трутся друг о друга где-то внутри, но стальная рукоятка вентиля держала ее мертвой хваткой, словно медвежий капкан.
Внезапно он ощутил легкий запах миндаля; в носу у него защипало и засвербило. Серебристые нити слизи потянулись из обеих его ноздрей, поползли к губам и вниз по подбородку. Его глаза превратились в пару раскаленных углей, и свет в них померк навсегда.
В наступившей темноте его охватила ужасная агония. Она далеко превзошла все представления о боли, которые он имел прежде. Он начал кричать. Он кричал и кричал, сидя в зловонной луже собственной мочи и фекалий, пока его легкие, наконец, не разорвались и больше кричать он уже не мог.
* * *
Сантэн Кортни-Малькомесс сидела на сухом бревне у опушки леса и смотрела, как мальчик и щенок играют на поляне.
Щенок был отобран из последнего помета знаменитой Денди Лесс из Велтевредена, после чего доблестную старую суку пришлось усыпить, к вящему огорчению Сантэн. Впрочем, этот щенок унаследовал все ее наилучшие качества. Ему тоже суждено стать чемпионом, Сантэн в этом нисколько не сомневалась.
Никки дрессировал его с помощью старого шелкового чулка, набитого перьями цесарки. Он обучался этому делу так же быстро, как и сам щенок. Казалось, у него был особый подход к собакам и лошадям.
Это у него в крови, удовлетворенно подумала Сантэн. Он настоящий Кортни, несмотря на свое имя и причудливый испанский титул. Ее мысли перекинулись на других членов ее семьи, семьи Кортни.
Завтра Шаса и Эльза Пинателли венчаются в маленькой церкви, построенной когда-то для рабов и с такой любовью отреставрированной Сантэн. Это станет одним из самых грандиозных бракосочетаний на мысе Доброй Надежды, по крайней мере, за последнее десятилетие. Гости съезжаются со всех концов света: из Англии, многих европейских стран, Израиля, Америки.
Еще совсем недавно Сантэн, разумеется, предпочла бы сама расписать по минутам всю свадебную церемонию и лично проследить за всеми приготовлениями. Теперь же она с легким сердцем препоручила это Белле и Эльзе Пинателли.
«Пусть сами со всем разбираются, — твердо сказала она себе, — а у меня и так полно забот с моими розами, собаками и Никки».
Она думала о Белле. Та была примерно наказана и глубоко раскаялась в содеянном, но Сантэн до сих пор не была до конца уверена, что они поступили правильно. Она долго и мучительно спорила с собой и Шасой, прежде чем все-таки согласиться не выдавать внучку и защитить ее от наихудших последствий ее предательства и справедливого гнева закона.
И тем не менее, ей надлежит в полной мере искупить свой грех, мрачно думала Сантэн, в который раз пытаясь оправдать собственную снисходительность. Отныне вся жизнь Изабеллы будет посвящена тому, чтобы хоть как-то загладить свою вину. «Всю жизнь она будет в неоплатном долгу перед каждым членом из своей семьи и перед всеми людьми, живущими в нашей прекрасной стране, которую она предала. А я уж позабочусь о том, чтобы она выплатила эти долги полностью и с процентами», — решительно подумала Сантэн и вновь повернулась к своим питомцам; на ее глазах щенок отыскал набитый перьями чулок, который Никки спрятал в камышах ниже по течению, и торжественно доставил его своему юному хозяину, победоносно размахивая длинным шелковистым хвостом, как боевым знаменем.
Наконец, мальчик и собака вернулись к ней и вдвоем уселись у ее ног; Никки обнял щенка голой загорелой рукой за шею и ласково прижал к себе.
— Ну что, ты уже решил, как его назвать? — спросила Сантэн. Ей понадобилось почти два года на то, чтобы пробить стену отчуждения между собой и ребенком, но сейчас она чувствовала, что ей все же удалось окончательно завоевать его доверие и заставить его забыть Адру и всю прежнюю жизнь.