"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

У Талызина быстро появились новые друзья, общие интересы. Работал Иван до полного изнеможения — иначе он просто не мог.
Однажды, размахивая листом ватмана, Талызин вбежал в приемную дирекции.
— Директор на месте? — спросил секретаршу.
Завидев Талызина, секретарша вспыхнула: к светловолосому «руссо» она почувствовала симпатию, как только он появился на руднике.
— На месте, сеньор Талызин. — Секретарша хотела добавить, что директор не принимает, но Иван уже рванул тяжелую дверь.
Директор сидел за столом, просматривая американский иллюстрированный журнал. На столе дымилась чашечка кофе.
— Послушайте, сеньор директор… — начал Талызин.
— Я сейчас не принимаю, сеньор Талызин, — буркнул недовольно директор, отрываясь от журнала и поднимая взгляд на вошедшего Ивана.
— У меня срочное дело.
— Для срочных дел есть приемные часы.
— Вы хотите, чтобы шахту затопило? — спросил Талызин, хлопнув свободной рукой по ватману.
Глаза директора блеснули.
— Скажите-ка, сеньор Талызин, — спросил он вкрадчиво, — вы спасать нас приехали или работать?
— Я проверил расчеты новой дренажной системы…
— Эти расчеты не входят в ваши обязанности, — перебил директор, не повышая тона.
— Я привык делать не только то, что ограничено рамками… — начал Талызин, изо всех сил стараясь говорить сдержанно.
— Ваши привычки, сеньор Талызин, меня не интересуют. Мне важно одно: чтобы каждый отвечал за свой участок. Понимаете, сеньор Талызин? Свой, а не чужой. У вас дома, может быть, свои порядки. Привыкайте к нашим. — В его голосе послышались угрожающие нотки. — Вы тут у нас без году неделя, сеньор Талызин, не знаете специфики местных условий… Мой комбинат — предприятие весьма сложное…
«Почему он говорит — „мой комбинат“? — подумал Иван. — Насколько мне известно, медеплавильный комбинат национализирован».
— Разве дело в терминологии?.. Да вы садитесь, сеньор Талызин, — спохватился директор, словно угадав его мысли. — Так в чем там, собственно, дело с дренажной системой?
Талызин сжато и толково пояснил директору, что новая система дренажа может выйти из строя и затопить центральный ствол шахты.
— Пожалуй, в том, что вы говорите, есть инженерный смысл, — важно кивнул директор, разглядывая лист ватмана, испещренный карандашными пометками Талызина. Вверху листа красовалась резолюция «Принять к исполнению» и размашистая подпись главного инженера. — А как попал к вам этот лист, сеньор Талызин?
— Любой инженер, если захочет, может взять его в конструкторском отделе.
— Непорядок…
— Благодаря этому непорядку…
Директор неожиданно расцвел в улыбке.
— Спасибо, сеньор Талызин, — произнес он прочувствованно. — Я вижу, вы болеете за наш комбинат. Для меня ценно ваше мнение, сеньор Талызин. Вижу, что вы человек знающий и добросовестный. Попробуем изыскать для вас премию…
— Я не из-за поощрения пришел к вам, сеньор директор, — пожал плечами Талызин.
Воцарилось неловкое молчание. Директор постукивал пальцами по столу и поглядывал на Талызина, давая понять, что аудиенция закончена.
— Это не все, — нарушил паузу Талызин.
— А что еще?
— По-моему, нужно принять меры, чтобы такое впредь не могло повториться, сеньор директор.
— Что вы имеете в виду?
— Необходимо обсуждать с рабочими каждый новый проект.
— Так мы, сеньор Талызин, не работать будем, а только митинговать. А нам нужны не обсуждения, а медь. Ее ждут не только Оливия, но и наши партнеры по торговым соглашениям, в том числе и ваша страна.
— Интересно, знает ли Орландо Либеро о том, что происходит на комбинате?
Вопрос насторожил директора.
— Мы стараемся работать, а не жаловаться, сеньор Талызин, — сказал он. — Наши трудности — это болезнь роста. Случаются, конечно, и ошибки. Никуда не денешься! Ваш вождь Владимир Ленин сказал, что умен не тот, кто не делает ошибок: таких людей нет и быть не может. Умен тот, кто извлекает из ошибок уроки…
— И быстро их исправляет, — машинально закончил Талызин. — Вы читаете Ленина?..
— Представьте себе, камарадо Талызин, — улыбнулся директор. — Я давно уже изучаю марксистскую теорию, это здорово помогает мне в работе.
 
— Извините, я, может быть, погорячился, — произнес Талызин и встал.
— Нервы, — понимающе кивнул директор. — Со всяким бывает, и со мной тоже.
Он проводил Талызина до дверей кабинета.
— Спасибо за проявленную революционную бдительность, камарадо, — сказал он на прощанье. — Ваши предложения мы примем к сведению.
Прощаясь с директором, Талызин успел перехватить его свирепый взгляд, брошенный на свою помощницу.
Через день после посещения директора Талызин встретил на территории завода плачущую секретаршу. Увидев «руссо», она подбежала к нему и, к великому смущению Талызина, уткнулась лицом в его плечо. За время своего пребывания на руднике Иван видел эту сеньориту всего лишь несколько раз, да и то мельком, что, правда, не помешало ему отметить ее красоту. Он не перебросился с ней и парой фраз, если не считать последнего мимолетного разговора в приемной.
— Что случилось, сеньорита? — спросил Талызин.
— Меня уволили, сеньор руссо, — ответила молодая женщина сквозь рыдания.
— Уволили?! Когда?
— Сегодня.
— Кто уволил?
— Да директор же!
— Но за что, простите?
Женщина быстро обернулась и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, сбивчиво проговорила:
— Извините, сеньор руссо, может быть, вам это неприятно… Меня уволили из-за вас.
— Из-за меня? — переспросил ошеломленный Талызин.
— Из-за вас, сеньор, — подтвердила женщина, вытирая платочком красивые глаза.
Талызин пожал плечами.
— Директор сказал, что я нарушила его распорядок, когда впустила вас в его кабинет.
Талызин загорячился:
— Из-за такого пустяка?! Не может быть! Это недоразумение. Я поговорю с директором.
— О, пожалуйста, сеньор руссо! Я буду так благодарна вам.
Директор встретил русского инженера с олимпийским спокойствием.
— Садитесь. Чем могу служить? Снова обнаружили непорядок на комбинате?
— В некотором роде, да.
Директор оживился:
— Интересно!
— Я по поводу увольнения вашей секретарши, — сказал Талызин, сразу беря быка за рога.
— Ах, вот оно что… — протянул директор. — Ох, молодость, молодость… Сам таким был. Да, я обратил внимание, что она нравится вам… И не я один обратил на это внимание.
Талызин хотел что-то сказать, но директор остановил его жестом:
— Знаю, знаю, браки с иностранцами — не такая уж простая штука. Но пусть это не беспокоит вас, я берусь помочь. Скажу по секрету, — директор нагнулся к Талызину, — я глубоко убежден: из оливийских девушек выходят лучшие жены в мире. Не медью должны мы гордиться, нет, а нашими женщинами!
— Сеньор директор, я не собираюсь жениться на вашей секретарше, — произнес Талызин, которого начал раздражать этот фарс.
— Вот как? Не собираетесь жениться? — масляные глазки директора забегали сильнее обычного. — В таком случае я, несмотря на мужскую солидарность, хе-хе, не могу одобрить ваши действия…
— Хватит! — воскликнул Талызин.
— Простите, сеньор Талызин, — с ледяным спокойствием произнес директор. — Я что-то не пойму: что вам, собственно, от меня нужно?
— Я пришел по поводу увольнения человека…
— Увольнение — дело администрации, а не инженерного корпуса.
— Ее уволили из-за меня.
— Откуда эти сведения?
— Неважно. Я считаю, что проступок ее слишком ничтожен, чтобы из-за него увольнять.
…Тяжелый разговор ни к чему не привел. Уже назавтра место прежней секретарши заняла другая. Происшедшее всерьез расстроило Талызина. Этот пример показал, насколько сложна обстановка на медеплавильном комбинате.
x x x
Талызину плохо спалось. Он подолгу ворочался на жестком матрасе, часто просыпался. Вставал, пил воду, распахивал окно в густую оливийскую ночь… и возвращался мыслями к недавнему прошлому, к Москве, к Горному институту, к Веронике. Не давали покоя странные отношения, сложившиеся в последние несколько месяцев перед отлетом в Оливию с Андреем Федоровичем. Снова и снова он пытался постичь что-то тревожное, вставшее между ними.