"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Должны прислать, — кивнул Талызин. Ему припомнились глухие слухи о страшной судьбе польского соединения, которое формировалось под Катыныо, где давно уже находились немцы.
Почаевничали.
Когда стенные часы с кукушкой негромко пробили полночь, женщина поднялась из-за стола и сказала:
— Поднимайся, Ян, на чердак. На соломе там переночуешь. У дымохода не холодно. А утром двинешься, куда тебе надо. Я бы в комнате тебя положила, да опасно: староста у нас вредный, чужаков не любит. Лучше поостеречься.
Преодолев скрипучую лестницу, он откинул люк и нырнул в пахучую темноту чердака. Пахло сухой травой, застоявшейся пылью, полевыми мышами, — пахло забытым детством.
Подсознательная тревога не отпускала, хотя вроде оснований для этого не было. И по-польски общался недурно — во всяком случае, хозяйка ничего не заподозрила. Еще посетовала, что он, такой молоденький, вынужден мыкаться по свету в поисках куска хлеба. И окна были плотно занавешены…
Вдали послышалось тарахтенье мотоцикла. Он подскочил к слуховому окошку. Через несколько мгновений мотоцикл уже пыхтел у ворот. От удара они распахнулись, и машина, сыто урча, остановилась у самого крыльца.
Он оказался в мышеловке. Видимо, кто-то все же заметил, как он пробирался через поле, и сообщил в комендатуру.
Из-за туч выглянула луна, и Талызин разобрал, что на мотоцикле было двое. Один остался за рулем, второй выскочил из коляски и забарабанил в дверь.
— Где пришлый? — спросил он грубо, когда хозяйка вышла на крыльцо.
— Откуда у меня чужие? — пожала плечами крестьянка. — Сами знаете, пан староста, одна я живу.
Староста грязно выругался и, оттолкнув ее, вошел в дом. Тот, что остался, щелкнул зажигалкой, закурил — Талызин ясно видел внизу, под собой, красный огонек. Оба приехавших были вооружены.
Снизу, сквозь чердачный пол, доносились выкрики, грохот передвигаемой мебели.
Стараясь не стукнуть, Талызин до отказа распахнул чердачное окно и, примерившись, выпрыгнул прямо на огонек самокрутки. Упав на жандарма, он схватил его за горло так, что тот и пикнуть не успел. В следующее мгновение заломил жандарму руку и столкнул его наземь. Дело решали секунды. Он нажал газ, развернул мотоцикл и ринулся в ворота, которые оставались распахнутыми.
Это была сумасшедшая гонка. Сзади послышались крики, беспорядочная стрельба, несколько пуль просвистело над головой. Он вихрем пересек поле, которое пешком миновал час назад, и углубился в редкий перелесок. Крики и выстрелы постепенно затихли в отдалении.
Наконец Талызин заглушил мотор, соскочил с седла. Дальше ехать было невозможно — начиналось болото. Он нашел бочажину, полную воды, но сверху покрытую тонкой корочкой льда, и столкнул туда мотоцикл. Не дожидаясь, пока медленно погружающаяся машина исчезнет, Талызин двинулся на запад. Болела душа о судьбе крестьянки, спасшей ему жизнь. Найти бы ее после войны и в ноги поклониться, если жив останется. Но как разыщешь, если он ни имени, ни названия села не знает?
…До Варшавы он добрался, и завод отыскал, и задание выполнил, но это уж особая статья.
— …Вам не приходилось бывать в Польше? — вывели его из раздумий слова белобрысого поляка.
— Приходилось, — лаконично ответил Талызин.
— Я так и понял. Что вы так смотрите? Разве мы знакомы?
— Извините. Показалось.
Мелькнула безумная мысль: а вдруг это сын той самой женщины? Талызин вглядывался в его лицо, стараясь отыскать в нем знакомые черты — свою спасительницу он запомнил навсегда.
— Вы давно здесь, на руднике? — поинтересовался поляк.
— Две недели уже.
— О, это юбилей, который надлежит отметить, — улыбнулся поляк. — У меня есть превосходный индийский чай. Разрешите пригласить вас?
— Благодарю, с удовольствием.
— Я только вчера из Дели. Большую работу завершили.
— А не из Варшавы? — удивился Талызин.
— В Польше у меня никого не осталось. Все в войну погибли, да и сам я чудом выскочил из пекла, — ответил поляк и помрачнел. — Что ж, прошу! — Он снял закипевший чайник с газовой плиты и, замешкавшись у двери, галантно пропустил Талызина вперед.
   
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
 
После того как Демократическая партия пришла к власти и Орландо Либеро был избран президентом, правые элементы в стране пребывали в растерянности. Часть их эмигрировала, другие ушли в подполье, затаились, ожидая. Третьи сначала робко, а затем все более и более распоясываясь, стали строить козни новому правительству.
Однако правительство, поддерживаемое широчайшими народными массами, держалось прочно. Популярность оно завоевало благодаря экономическим и социальным преобразованиям, которые проводило в жизнь довольно решительно. Так были проведены в жизнь несколько важных реформ: таких, как национализация земли, принадлежавшей крупным латифундистам, национализация многих фабрик, заводов и рудников.
Чувствуя, что почва уходит у нее из-под ног, реакция заторопилась. Участились случаи диверсий, таинственных взрывов, убийств видных партийных функционеров.
Поддерживаемые зарубежными компаниями, которые в результате переворота понесли крупные убытки, реакционные силы внутри страны консолидировались.
x x x
За несколько месяцев, прошедших после выхода из тюрьмы, Миллер сумел кое-чего добиться, опираясь на помощь Шторна и его уцелевшей агентуры.
Медленно, осторожно, исподволь он начал с первого же дня сколачивать группу из тех, кто был недоволен новым режимом Орландо Либеро.
Обиженных режимом, размышлял он, в стране немало, нужно только суметь организовать их, не привлекая внимания властей.
Прежде всего, Миллеру удалось разыскать нескольких сотрудников бывшего ведомства Четопиндо, филеров, полицейских, оставшихся без работы. Кое-что он наскреб среди деклассированных элементов Королевской впадины. На руку Миллеру была и либеральность режима Орландо, ведь именно благодаря ей он оказался вновь на свободе.
Впрочем, накопивший немалый опыт Карло отдавал себе отчет, что либерализм — это до поры до времени. Лишним напоминанием об этом послужил показательный процесс над группой диверсантов, которые пытались взорвать центральный причал Королевской впадины и были пойманы с поличным: революционная охрана в порту работала четко. Процесс, получивший в стране широкую огласку, шел долго. Приговор, вынесенный судом, был достаточно суров, и это заставило многих противников режима на время затаиться.
Миллер раз и навсегда взял за правило вербовать в свою группу только тех, в чьем желании свергнуть Демократическое правительство был вполне уверен, как и уверен в том, что они не смогут выдать его без того, чтобы не засветить свое преступное прошлое и тем самым не набросить на себя петлю.
Одним из первых он завербовал Ильерасагуа. Нужно было оружие, а для начала — хотя бы взрывчатка, самодельные бомбы.
…Приняв решение относительно Ильерасагуа, Миллер отправился на окраину страны, в дальний городок, по проторенному пути. Однако ехал он теперь не в шикарной машине и даже не автобусом, а автостопом: приходилось экономить каждый сентаво. Отзывчивые оливийцы чаще всего шли навстречу просьбе угрюмого пешехода с котомкой за широкими плечами. Уговорами и угрозами ему удалось заставить Ильерасагуа по-прежнему выполнять задания по изготовлению взрывчатки.
Подобным образом Миллер, не жалея усилий и времени — благо последнего у него было достаточно, — без устали вербовал в свою группу всех кого можно, докладывая о каждом своем шаге непосредственно Шторну.
— Мы должны нанести Орландо удар в самое чувствительное место, — принимая доклады, инструктировал Шторн. — Меднорудный комбинат — сердце Оливии. Медь — основная статья дохода страны. Заваруха, которая начнется на руднике, неизбежно отзовется по всей республике…
x x x
Иван Талызин быстро втянулся в трудовой ритм, которым жил медеплавильный комбинат. Правда, комбинат лихорадило, случались поломки, аварии, но все сглаживалось энтузиазмом рабочих.