"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Город был сильно разрушен. Лица людей хмуры, озабочены. Некоторые копались в развалинах, что-то искали. Много было беженцев — с узлами и чемоданами.
От дверей продуктовых магазинов и лавок тянулись длинные молчаливые хвосты очередей. Талызин чувствовал сильный голод, но поесть было негде, не было денег. Да если б и были, купить бы ничего съестного не удалось: все продавалось по карточкам.
На полуобвалившейся стене болталась табличка «Дитрихштрассе», чудом удерживаемая одним крючком.
Талызин нашел нужный дом — один из немногих, он уцелел. Это было мрачное четырехэтажное здание, кирпичные стены которого потемнели от времени. На уцелевших окнах крест-накрест наклеены полоски бумаги, чтобы стекла не вылетели от взрывной волны.
В парадном было полутемно, на лестничной клетке пахло мышами.
Талызин долго звонил в нужную дверь, но никто не откликался. Может быть, звонок не работает? Он постучал — никто не отозвался. Уехали? Никто не живет?
Несколько минут он постоял в раздумье, затем повернулся и медленно двинулся к выходу.
Выходя на улицу, Иван столкнулся со стариком в поношенной одежде, который нес сетку с картошкой.
— Вы не из седьмой квартиры? — спросил Талызин.
— Из седьмой.
— Ганс Кирхенштайн?
— Нет.
— Как его найти?
Старик подозрительно оглядел Талызина:
— А вы кто ему будете?
— Привез ему с фронта привет от родственника, — сказал Иван. — Мы в одной роте служим, я отпущен по ранению на несколько дней.
— Вижу, что по ранению. — Старик пожевал губами, что-то соображая. — Что ж, входите.
Отпирая дверь, он долго возился с ключами — их у него была целая связка, а впустив Талызина, столь же долго запирал дверь, звякая какими-то цепочками и громыхая засовами.
— Ну, как там, на фронте? — спросил старик, справившись с последней задвижкой.
— Честно говоря, приходится нелегко, — проговорил Талызин. — Но духом не падаем.
— И мы не падаем, хотя и нам здесь не сладко. Видели, наверно, во что превращен город?
Талызин кивнул.
Старик привел его на кухню и усадил на табуретку, а сам принялся перекладывать картошку из сетки в картонный ящик.
«Хоть бы кофе угостил», — подумал Иван, но хозяину подобная мысль и в голову не приходила. Впрочем, голод — дело десятое. Сейчас разведчика больше всего на свете интересовало, где человек, которого он разыскивает. Если он его не отыщет, прервется единственная ниточка, ведущая к гамбургскому подполью. Однако расспрашивать старика нужно осторожно, чтобы не вызвать подозрений.
— Выходит, Кирхенштайн при бомбежке погиб?
— Нет, он в больнице.
— Ранен?
— Плеврит у него. Мирная болезнь, — усмехнулся старик, моя руки под краном.
— Вот оно что, — протянул Талызин. — Жаль. Думал поразвлечься здесь, в Гамбурге. А теперь придется потратить время, чтобы навестить его. Или не стоит?
— Дело ваше. — Старик вытер руки худым полотенцем и тяжело опустился рядом с гостем.
— Навещу, пожалуй, — решил Иван, — перед приятелем будет неудобно. Где он лежит?
— Больница далеко. Запишите адрес.
— Я запомню.
Повторив адрес и попрощавшись, Талызин вышел на улицу.
Оставшись один, старик долго бормотал себе под нос: «Какой это у Кирхенштайна родственник? Что-то не припомню. Надо бы расспросить его подробнее. Ну, да бог с ним, с солдатом».
Иван шел по Дитрихштрассе, и в голове у него звучали последние реплики, которыми он обменялся со стариком.
— Держитесь там, на фронте, — напутствовал его старик, не отпуская дверную ручку.
— Постараемся.
Старик повернулся к Талызину и, таинственно понизив голос, прошептал:
— Скоро в войне наступит перелом. Слышали, конечно?
Талызин кивнул.
— На берегах Балтики куется новое оружие. Оно повергнет в прах врагов рейха.
«Новое оружие, новое оружие, — билось в голове. — О нем уже говорят в открытую! Необходимо как можно скорее доставить в Москву добытую информацию».
На одной из улиц по дороге в больницу Талызин наткнулся на дымящую полевую кухню. Здесь раздавали еду беженцам и тем, чьи дома были разрушены бомбежкой. Он стал в очередь, одолжил у кого-то пустую консервную банку и получил порцию горячего супа и кусок хлеба.
 
К вечеру, добравшись наконец до больницы, он долго уламывал дежурную сестру, чтобы пропустила его к больному Кирхенштайну. В том, что она смилостивилась, решающим аргументом послужили знаки за ранения.
— Он лежит у окна, ваш родственник, — сказала она. — Только разговаривайте недолго. Врач сживет меня со света, если вас застукает.
Талызин открыл дверь в палату, поздоровался и прошел к кровати у окна. На ней спал, тяжело дыша, старый, совсем седой человек. Иван присел на табурет и дотронулся до руки старика. Тот открыл глаза и недоуменно посмотрел на Талызина.
Остальные больные с интересом наблюдали за поздним посетителем. Старика Кирхенштайна никто не навещал, а тут этот солдатик раненый. Надо же!
— Я с фронта… Привез привет от вашего племянника. Здесь буду совсем недолго, нужно скоро возвращаться, — громко сказал Иван, пожимая руку старику. — С трудом нашел вас!..
Последнюю фразу, являвшуюся паролем, Талызин выделил интонацией.
Старик приподнялся на постели и тихо произнес:
— Рад, что нашли меня, пусть и с трудом.
Это был ответный пароль.
Вскоре больные утратили интерес к посетителю, каждый занялся своим делом.
— Заболел я не вовремя, — сказал старик. — И многие мои друзья болеют, время такое. Но кое-кто сопротивляется простуде.
— Мне сестра разрешила быть тут всего несколько минут, — сказал Талызин. — К тому же скоро комендантский час, а я не устроен. Есть ли место, где можно остановиться?
— Найдем, — произнес старик. — У моего двоюродного брата, он поможет вам скоротать отпуск. — И назвал адрес.
Талызин поднялся.
— Спасибо, что навестили. Давно писем с фронта не было, я уж волновался…
— Выздоравливайте. До встречи! — сказал Талызин и вышел.
Добираясь до Эгона, адрес которого дал Кирхенштайн, Талызин чуть не угодил в облаву.
С противоположных сторон улицы навстречу друг другу шли два патруля. Повинуясь безотчетному чувству, Талызин свернул в первый попавшийся двор, а здесь, оглядевшись, нырнул в оконный проем разрушенного дома и затаился.
Интуиция его не обманула. Через несколько мгновений послышались крики:
— Стоять! Ни с места! Проверка документов.
Несколько голосов раздалось близко, над самым ухом:
— Кто-то сюда вошел!
— Тебе показалось…
— Возможно, здесь живет.
— Тогда он нам не нужен.
Голоса стихли. Затем с улицы послышался чей-то тонкий, отчаянный крик, а затем короткая автоматная очередь.
Быть может, следовало переночевать тут, в развалинах, но Талызин решил, что надо идти.
Через час он постучал в дверь одноэтажного домика. На стук долго не отзывались, хотя из-за плотной шторы, небрежно повешенной, пробивался слабый свет. Ему подумалось: «Сейчас в Германии мания у всех запираться, прятаться, забиваться поглубже в норы. Что это — боязнь бомбежек и смерти или комплекс вины?»
Наконец за дверью спросили:
— Кто там?
— От Кирхенштайна, — негромко ответил Талызин.
Дверь приоткрылась, и Иван вошел в коридор, слабый свет в который падал из комнаты.
— Эгон?
— Эгон.
— Я из госпиталя…
— Проходите в комнату. Осторожно, не споткнитесь, здесь заставлено, — сказал Эгон.
Комната была узкой и длинной. На столе горела настольная лампа с зеленым абажуром, лежала раскрытая книга.
Талызин, не ожидая приглашения, тяжело опустился на стул. Некоторое время он молчал. Молчал и человек, впустивший его. Было ему за шестьдесят. Высокий, прямой, узколицый, с обильной проседью.
Иван осторожничал. Сейчас вся надежда — этот молчаливый человек. Но как ему открыться?.. Кирхенштайном, кроме фразы «Он поможет вам скоротать отпуск», об этом человеке ничего не было сказано.