Проводница
Ольга обхватила плечи руками и рысцой потрусила вперед, по знакомой с детства дороге к интернату. Ничего, здесь всего минут пятнадцать ходу… А если холод будет так же подгонять ее в спину, то она добежит еще быстрее.
Корешок, наверное, спит уже. В интернате в полдесятого уже отбой… Но если нянька добрая дежурит, то разбудит мальчишку на полчасика, чтоб мать обнял, да и саму Ольгу пустит переночевать до первой электрички.
Она пробежала по дороге до поворота, миновала рощицу и поравнялась с ведущей через пустырь тропинкой. Ольга и в кромешной тьме могла бы пройти по ней к интернату, но тут она глянула на сам интернат и отпрянула в страхе.
В двух крайних флигелях теперь горел свет. А середины не было… вместо нее зиял черный, чудовищный провал. Совсем как в том доме, на улице Гурьянова…
Ольга замерла и закричала, зажимая рот обеими руками. Дикий, панический ужас охватил ее… Ведь там остался Корешок… Его спальня как раз посередине…
Вот и догнало ее возмездие… Вот и случилось самое страшное, что она боялась представить себе даже в бредовом кошмаре… Вот и воздалось ей по делам ее…
Луна выглянула из-за туч и осветила дом за пустырем. И тут усталые глаза различили смутный абрис фронтона, контур крыши, слабые отсветы в оконных стеклах. Дом стоял на месте абсолютно целый и невредимый, и там, внутри, в самой середине мирно сопел во сне Корешок…
Ноги у Ольги подкосились, она опустилась на мерзлую землю и заплакала.
Сколько еще будет ее преследовать этот призрак? Сколько будут будить ночами чужие крики и стоны? Сколько ей еще платить по счетам за свою и чужую вину?
Позади нее на пустой дороге раздались чьи-то шаги. Но Ольга не обернулась. Она смотрела перед собой на далекий дом за пустырем, и по щекам ее текли слезы. Но они не приносили облегчения.
— Это она? — негромко спросил сзади мужской голос.
— Это я, — повернулась на голос Ольга.
И тут грянул выстрел.
Она даже сразу не поняла, что в нее стреляли. Просто раздался сухой щелчок, а из короткой палки с толстым набалдашником, которую сжимал в руке один из мужчин, вырвался сполох огня.
Огонь медленно, очень медленно приближался к ее лицу, пока ночная мгла не взорвалась вся сплошным полыхающим огнем…
Глава 18
— Мама, это поезд? А куда он едет?
Ольга была тогда еще совсем маленькой, самая нижняя ступенька была выше ее головы. Или просто поезд стоял высоко на насыпи?
— Он едет в Ростов, Олечка. И ты поедешь со мной. Хочешь?
— Я буду работать проводницей? — еще плохо выговаривая «р», поинтересовалась Оля.
— Да, как большая, будешь маме помогать.
Прямо перед Олиными глазами были большие железные колеса с желобками на ободах. Колеса пахли резко, какой-то смазкой, а рядом со ступеньками растеклась небольшая лужица мазута.
Ксения подняла Олю, перенесла через лужицу и подсадила в тамбур. Оля споткнулась и тут же испачкала летнее платье оставшейся на полу тамбура угольной пылью. Но Ксения не стала ее ругать, сказала весело:
— Ничего, когда работаешь, не бойся испачкаться.
Тот вагон был плацкартным, с жесткими коричневыми скамьями и обшарпанными стенами. И в нем был совершенно особый, ни с чем не сравнимый запах… Ольга тогда не знала, чем это так пахнет и назвала его по-своему: запах дороги.
Отныне для нее так пахла дорога. И, выходя за калитку двора, попадая на рельсы, она втягивала ноздрями воздух… и ей хотелось немедленно поехать куда-нибудь подальше, на край света…
А тогда ее детское воображение поразили блестящие металлические поручни, упирающиеся в самый потолок. Она хваталась за них руками и каталась по коридору от поручня к поручню…
Вагон был пуст и весь, безраздельно, принадлежал ей одной. Никто ее не трогал. Мама мыла полы ее напарница тетя Лена принесла тяжелые мешки с бельем. Нижние полки были подняты, а под ними раскрывали страшные пасти огромные ящики, совсем как сказочные сундуки, в которых гномы держат свои сокровища…
Ксения помогла ей забраться на верхнюю полку, и Оля улеглась животом на твердую поверхность, высунув голову в раскрытое до половины окно.
— До свидания! — громко кричала она, хотя их поезд стоял на месте, в депо на запасных путях. — До свидания! Мы уезжаем далеко-далеко! За синее море, за синие горы!
Она махала рукой и подставляла лицо теплому ветру…
А потом, вымыв вагон до блеска и пересчитав комплекты белья, они сели поужинать перед дорогой. И никогда раньше Оле не казались такими вкусными разложенные на застеленном газетой вагонном столике помидоры, и лук, и соленые огурцы, и яйца, и сало. Она отламывала хлеб прямо от батона, стучала яичком по столу, макала его в насыпанную горкой соль и ела с таким аппетитом, как никогда до этого не ела дома. Потому что знала: это еда дороги, а не просто какой-то ужин.
Ксения постелила ей на нижней полке служебки, и Оля моментально заснула, прижавшись щекой к влажной, сероватой наволочке. Когда поезд подали на посадку, она уже спала. А с утра обнаружила, что весь вагон, который вчера принадлежал ей одной, заполнен людьми. Они ели, спали и вели себя как хозяева, а главное, не обращали на Олю никакого внимания…
Она прошлась по вагону из конца в конец, подбежала к стоявшей в тамбуре Ксении, уткнулась носом в жесткую форменную юбку и разревелась.
— Пойдем со мной, — сказала Ксения и взяла ее за руку. — Я буду носить чай, а ты раздавать сахар и ложечки. Это очень важно, нам с тобой надо хорошо принять наших гостей.
— А они пришли к нам в гости? — подняла заплаканные глаза Оля. — Они не останутся навсегда?
— Конечно нет, они проедут немного и выйдут.
— И они будут у нас спать?
— Да. Еще одну ночь, а завтра утром мы их проводим.
— Хорошо, — успокоилась Оля.
Значит, эти люди поселились здесь не насовсем, и завтра утром вагон опять будет в ее владении. И она уже с удовольствием ходила вслед за Ксенией, клала рядом с каждым стаканом синюю упаковку рафинада и вежливо улыбалась «гостям».
За окном мелькали незнакомые пейзажи. Большие реки, которые они переезжали по грохочущим железным мостам, сосновые леса, маленькие полустанки… Они проезжали огромные города с красивыми вокзалами-дворцами, бескрайние поля зреющей пшеницы и плантации подсолнухов, сияющих миллионами маленьких солнц. И вся огромная страна разворачивалась перед маленькой Ольгой, словно скатанная в рулон карта.
Она смотрела на все с жадным любопытством — и понимала, что уже неизлечимо больна. Больна перестуком колес, убегающими вдаль рельсами, больна дорогой…
Пассажирский поезд остановился на перегоне, прямо посреди заснеженного зимнего леса. Вечерело, кроваво-красный свет закатного солнца пробивался сквозь кроны разлапистых елей.
Ксения поежилась, запахнула старую телогрейку которую всегда брала с собой в поездку, подняла обледеневшую площадку тамбура и выглянула наружу Поезд извивался на насыпи длинной зеленой лентой. Проводница первого вагона Маняша махнула желтым флажком, и это послужило сигналом всем остальным.
Оскальзываясь на обледеневшем насте, проваливаясь в глубокий снег, от всех вагонов отделились фигурки и устремились в лес.
Ксения повязалась крест-накрест пуховым платком и надела толстые рукавицы. Маленький топорик она несла в руке, приглядываясь к молодым деревцам в посадке.
Могучие ели ее не интересовали. Она присмотрела небольшую пушистую елочку ростом чуть выше Антошки и взмахнула топором.
Рубить ей было привычно, после нескольких сильных ударов неокрепший комель переломился и елочка с шорохом рухнула на снег, раскинув мохнатые лапы.
Ксения достала из-за пазухи веревку, обмотала ветки, прижимая их к стволу, и тут только заметила — у елочки были уже небольшие аккуратные шишки, ровненькие, как на подбор, светло-коричневые, клейкие… Вот хорошо, Антошка обрадуется. Что за Новый год без елки? У них-то в город привозят такой ободранный товар, что язык не поворачивается назвать это праздничной елкой, а рука не поднимается украшать такое убожество игрушками…