Плохая девочка. 2 в 1 (СИ)

– Бабушка вчера умерла. Я тебя не обманывал.
– О… – Эмилия замирает с выпученными глазами.
– А теперь послушай внимательно. – Прошу я после тяжелого вздоха. – Было ошибкой позволить тебе жить в доме Харри под одной крышей с Марианой. И было ошибкой поощрять твои фантазии о совместном будущем, не обрубая их на корню. Эмилия, я должен быть с тобой честен: мы никогда больше не будем вместе. Даже если станем родителями.
– Что это значит? – Она трясет головой.
– Я ошибочно позволил тебе думать, что мы можем снова стать парой, но это не так. Нужно было сразу жестко обозначить границы, сказать тебе, что никакой совместной жизни и уж, тем более, свадьбы у нас не будет. Я пытался говорить тебе, но ты слышала лишь то, что хотела. Прости меня, Эмилия, за то, что дал тебе ложные надежды.
– Ты сказал, что не бросишь, что будешь со мной… – Ее глаза становятся все безумнее, губы дрожат.
– Я не брошу тебя, Эмилия. Буду содержать ребенка, навещать, помогать, чем смогу. Для того, чтобы быть отцом, мне не обязательно становиться твоим мужем.
– Хочешь сделать меня матерью-одиночкой? – Ее голос скрипит.
– Я предлагал тебе выход, ты не захотела.
Она буквально сатанеет, сжимает пальцы в кулаки и дышит так тяжело, что мне кажется, будто вот-вот бросится на меня и начнет бить.
– Какой же ты урод, ненавижу тебя. – То ли стонет, то ли рычит Эмилия.
– Ты больше не вернешься в дом. – Спокойно говорю я. – Останешься в Сампо, я привезу твои вещи, поговорю с твоим отцом. Мы все уладим.
– Как. Ты. Можешь? – Хрипло спрашивает она.
– Давно следовало так поступить, прости, что мне не хватало решительности. – Я развожу руками. – Теперь я честен с тобой. Мы никогда не сможем быть вместе – с ребенком или без, это совершенно исключено.
– Аа-агх! – С этим криком Эмилия хватает настольную лампу и обрушивает на пол, к моим ногам. – Тварь! Козел! – Следом летят книги и диски с полки, дальше мой мобильный и стул, на котором она сидела. – Лжец!
– Прости. – Говорю я тихо.
И Эмилия бросается крушить в моей комнате все подряд. Скидывает содержимое полок на пол, сдирает простыни и одеяло с кровати, рвет руками и топчет лифчик Марианы, обнаружившийся под ними и упавший на пол, бросается сдирать плакаты и постеры со стены.
Она рычит, воет и матерится, превращая мою спальню в бедлам. Мы сталкиваемся взглядами с Лео, который замирает в ужасе в дверном проеме, наблюдая за происходящим.
– Ты испоганил всю мою жизнь! – Всхлипывает Эмилия, без сил наваливаясь на стену с обрывками постеров.
– Пожалуйста, прости.
Она роняет голову в ладони, через мгновение поднимает и смотрит на меня:
– Ты пойдешь к своей этой. А мне как дальше жить?
Я кусаю губы. Мне нечего ответить, но мне очень ее жаль.
– Что, так сильно любишь? – Ее лицо кривится.
– Люблю. – Киваю я.
– За что? Что в ней такого?
«Потому, что мое сердце, остановившееся когда-то ради мести, вновь забилось рядом с ней – ради любви», – проносится у меня в голове.
– Я люблю то, каким становлюсь с ней. – Глухо произношу я. Меня заполняет грусть. – Тот, кем я был раньше, исчез, умер. Тот, кто на месте него сейчас, мне пока незнаком. Может, это и есть Я настоящий? Который не берет, а отдает и получает взамен еще больше. Который чувствует себя живым и счастливым, не думает о прошлом и не боится будущего. Я люблю не Мариану, я влюблен в нас с ней – в понятие «МЫ», как единое целое. Рассвет, закат в небе, дождь – весь мир становится другим, когда я смотрю на них, держа ее за руку.
Я замолкаю и стираю с лица улыбку, заметив, как Эмилия смотрит на меня, словно никак не хочет верить услышанному. Эти слова ранят ее так сильно, что мускулы не способны сдержать боль, и она, прорываясь, затягивает трещинами все ее лицо.
Через мгновение Эмилия выпрямляется, делает глубокий вдох и поднимает с пола пачку сигарет. Вынимает одну дрожащими пальцами, зажимает меж губ и просит:
– Дай зажигалку.
– Тебе нельзя. – Отвечаю я.
– Я сделаю аборт. – Говорит она надтреснуто и протягивает руку. – Давай ее сюда.
 
Мариана 
В квартире бабушки Хелены очень тяжелый воздух, и я открываю форточки, чтобы было чем дышать. Пока Рита решает по телефону вопросы насчет похорон, я осматриваюсь вокруг и решаюсь отпустить Хвостика. Тот выбирается из переноски, опасливо озираясь. Поджимает ушки, вздрагивает от каждого звука. Мы осторожно исследуем помещение вместе.
В квартире матери Харри две комнаты и кухня. В гостиной очень скромное убранство: мебель из семидесятых, цветные вязаные коврики на полу, что смотрятся уютно и мило, ажурные занавески на окнах. Я нахожу на столе очки с толстой оправой и книгу, которая при ближайшем рассмотрении оказывается ежедневником, куда старушка записывала какие-то важные дела, делала пометки по оплате коммунальных услуг и приему лекарств, чтобы не забыть, что уже приняла, и что еще следует в этот день принять.
Грубоватый почерк родом из Союза словно мозаика заполняет все свободное пространство каждой страницы. Хелена аккуратна и внимательна, но, перелистывая каждый новый день, видишь, какими неровными становятся буквы, как пляшут строчки, и путаются ее мысли. Иногда можно встретить заметки, которые она оставляет самой себе, чтобы помнить.
«Харри обещал приехать на Пасху, нужно приготовить его любимые блюда», «Врач велел постелить в ванной резиновый коврик и быть осторожнее», «Я – Хелена Турунен, живу в Сампо, мне восемьдесят два. У меня есть сын – Харри, у него двое детей – Кай и Мариана», «Мой внук – хороший парень, просто ему не хватает внимания. Не забывай звонить, самому ему некогда, он – спортсмен».
– Куда она могла положить чулки и колготки? – Ворчит Рита, дергая по очереди шкафы.
– А зачем вам ее колготки? – Спрашиваю я, откладывая в сторону ежедневник.
Женщина смотрит на меня, как на дурочку, затем качает головой:
– Чтобы выглядела достойно, когда отправится в последний путь.
– А-а. – Тяну я.
У меня кружится голова. Все еще не могу поверить, что бабушки с нами больше нет.
– Вот ее платье, туфли. – Она ставит на стол коробку. – Похоронные тоже нашла, а где чертовы колготки?
– Я помогу поискать. – Говорю ей.
Колготки обнаруживаются в старом сундуке, накрытом вязаной салфеткой. Внутри куча новой одежды, которую бабушка, судя по всему, ни разу не надевала, но пахнет все это затхлостью и выглядит так, будто куплено было еще тридцать лет назад.
– Эти должны подойти, – прикидывает Рита и кидает одну из пар в пакет с одеждой. – Ладно, отнесу вечером сотрудникам, которые готовят ее к похоронам. А сейчас нам нужно отдраить квартиру: завтра, после отпевания и похорон тут будет толпа старух – подруги, соседки, я обзвонила всех, кого могла. Нужно будет накрыть на стол, чтобы все желающие могли ее помянуть.
– Хорошо. – Говорю я, не глядя ей в глаза. – С чего начнем?
Рита задумчиво оглядывает квартиру.
– Я бы выкинула отсюда все старые вещи, но пока делать это вроде как неприлично, так что ограничимся влажной уборкой, снимем пыль и паутину с потолка, приберем на кухне, приготовим посуду и стол. – Заметив, что Хвостик трется о ее ноги, она наклоняется и треплет его по спинке, гладит вдоль шерсти. – Еще нужно будет найти скатерть.
– Хорошо. – Киваю я.
Честно говоря, пока не совсем понимаю, как нам с Ритой дальше общаться. Думала, мне вовсе не придется больше этого делать, но жизнь как всегда вносит коррективы в наши планы.
Я нахожу ведро, тряпку и мою полы, а мать Кая прибирает разбросанное, стирает пыль и поливает цветы. Все это мы делаем в гробовой тишине, но она совершенно не гнетет меня, скорее дает время прийти в себя после постыдной сцены в квартире Риты.
– Какими были ваши отношения с Хеленой? – Спрашиваю я через два часа, когда с мытьем полов покончено.
Маргарита замирает с тряпкой в руке, она протирала старенький телевизор, и теперь оборачивается ко мне.