Плохая девочка. 2 в 1 (СИ)
– Как она? – Спрашивает Мариана, приближаясь к постели бабушки.
Провода, приборы, белые простыни. Бабуля кажется крохотной, ее голова тонет в подушке. Глаза закрыты, вены на руках выпирают неравномерными синими нитями, кожа кажется серой и полупрозрачной.
– Вчера отказалась пить и принимать пищу, и я забила тревогу. – Голос матери звучит виновато и тихо. – Она лежала и почти не реагировала на меня, как будто сильно устала. Ее дыхание едва прослушивалось, и я вызвала скорую. Уже в больнице она впала в беспамятство, и сегодня врачи сказали, что она уже не поправится, и ей осталось несколько часов.
– Бабуля. – Зовет ее Мариана, усаживаясь возле постели. – Бабуля Хелена? – Берет ее сухонькую ладонь, сжимает в своей руке. – Ты слышишь меня?
Мать отворачивается и украдкой смахивает слезу.
– Что мы можем сделать? – Спрашиваю я, опускаясь на стул с другой стороны от кровати.
– Ей не больно, так сказал врач. – Мама стискивает челюсти, подбирая слова. – Просто побудьте рядом, поговорите с ней, поделитесь новостями. Хелена должна знать, что не одна в такой момент.
Я беру бабулю за руку, ее кисть прохладная и почти невесомая.
– Бабушка, мы так виноваты. – Всхлипывает Мариана. – Нельзя было оставлять тебя одну.
А я молчу, уставившись на ее умиротворенное, расслабленное лицо. Бабуля начала угасать уже давно, и мы действительно виноваты, что были так невнимательны к ней. Мне следовало приходить чаще, помогать ей с садом, нельзя было, в конце концов, отпускать ее обратно в Сампо – в ее одинокую квартиру. Возможно, Хелена осознала, что ей больше незачем жить, и решила уйти.
– Принес тебе воды. – С этими словами в палате появляется Лео.
– Поставь. – Мать забирает у него бутылку и оставляет на тумбочке у изголовья кровати. – Пойдем, пусть дети побудут с ней.
Он лишь успевает поздороваться с нами взмахом руки, и затем она его выталкивает из палаты.
– Я жалею, что мы не познакомились с бабушкой раньше. – Стирает влагу с щек Мариана. – Если бы мы общались все эти годы, все могло быть по-другому. Так мало времени у нас было, так мало!
– Харри тоже мог бы навещать ее чаще. – Тихо произношу я. – И я мог бы, только мне это в голову почему-то не приходило.
От подступающих слез жжет глаза.
– Бабушка, это Мариана. Я люблю тебя, слышишь?
Ее грудь приподнимается на вдохе – медленно и едва заметно.
Если бы все в мире вовремя говорили «люблю», то он не был бы таким жестоким.
Я закрываю глаза, и передо мной проносятся все самые яркие картинки из раннего детства: мы с бабушкой на рынке, покупаем саженцы, мы с бабушкой в ее саду – наблюдаем, как божья коровка забирается на самый верх подсолнуха и взлетает с краешка солнечного лепестка, мы с бабушкой во дворе ее дома – она велит мне не реветь из-за разбитой коленки и обещает, что до свадьбы все заживет.
Она кормит меня любимой ухой, блинами со сметаной, стряпает манник или калитки – такие маленькие открытые пирожки из пресного теста. А вот мы вместе с ней пускаем кораблики, встречаем закат на поле, вырезаем снежинки из белой бумаги и прилаживаем к ледяному окну.
Я вспоминаю все ее шутки-прибаутки, ее карельские сказки на ночь и, конечно же, йойк – эти народные песнопения особенно красиво звучали у озера, там, где эхо разносило ее голос далеко по бесконечной глади воды и среди тонких макушек сосен.
«Ёйга» – так она звала эти песни на наш местный манер. Порой они больше походили на причитания или плач, а иногда она выпевала повторяющиеся гласные с такой силой, будто внутри нее жил огромный колокол, от звона которого пробуждалось все вокруг, быстрее наступала весна, и шире разливались реки.
– Ты была такой сильной, что я думал, ты будешь жить вечно. – Произношу я, вдруг осознав, что все это говорил ей вслух.
В этот момент мне кажется, что ее рука сжимает мою – настолько, насколько хватает тускнеющих сил. А затем ее кожа бледнеет и становится холоднее.
– Ты всегда будешь жить в моем сердце. – Шепчу я, стирая испарину с ее лба.
Наклоняюсь и целую ее ладонь дрожащими губами. Слезы Марианы безостановочно текут по ее щекам. Бесконечный ливень. Мы оба словно не знаем, что делать дальше со всеми невысказанными словами, что еще остались у нас внутри.
А бабушка уходит, и меня трясет оттого, насколько это очевидно: из нее буквально выветривается разом вся жизнь. Ее лицо разглаживается, его выражение меняется на беззаботное, счастливое, и она будто отпускает вместе с жизнью все переживания и боль.
– Прости. Прости меня, пожалуйста, прости. – Причитает, захлебываясь в слезах, Мариана.
Для нее это уже третья смерть близкого за последнее время, и мне даже страшно представить, что творится у нее в голове, и как ей сейчас плохо.
– Надо. Надо позвать кого-то. Пусть что-то сделают, пусть помогут ей! – Ее трясет все сильнее.
В глазах паника, она не в себе.
– Иди сюда. – Я обхожу кровать и заключаю ее в свои объятия. – Я с тобой, я здесь. Все хорошо.
– Бабушка, бабушка… – Пищит Мариана, сопротивляясь.
Но уже через мгновение обмякает в моих руках, зарывается носом мне в грудь и рыдает так, будто горе разламывает ее пополам.
* * *
– Она проспит несколько часов, – шепчет мать, когда я вношу Мариану в свою спальню, кладу на кровать и укрываю одеялом.
В больнице ей дали успокоительное, и она уснула прямо в машине. Мне не хотелось ее будить, поэтому я поднял Мариану в квартиру прямо на руках.
– Где так она боевая, а где так опять расклеилась. – Глядя, как я убираю волосы с ее лица, хмыкает мама.
Я оставляю ее замечание без комментариев. Любуюсь сонным лицом Марианы и с ужасом думаю о том, как она проснется в этой ужасной комнате, в этой обшарпанной квартире, как изумится тому, где я жил все это время, и какая жизнь меня окружала. Эта спящая красавица совсем из другого мира, и такая обстановка может ее напугать.
– Идем, накормлю тебя. – Зовет мать.
Я встаю, оставляю лишь ночник, чтобы Мариана не испугалась темноты, как проснется, выхожу и прикрываю за собой дверь.
– Я не голоден, мам. – Говорю, заходя на тесную кухню.
– Уже полночь, а ты, наверняка, с утра не ел. – Она ставит на стол жареную картошку прямо в сковородке и салат из капусты. – И исхудал как.
– Да. – Соглашается Лео, подвигая меня и протискиваясь в кухню. – Ты после нашего отъезда вообще, что ли, не ел?
Он садится на табурет, и мать подает ему вилку. Места на кухне так мало, что, сидя за столом, можно было есть и с плиты.
– Нет аппетита, честно. – Мотаю головой я.
– А ты сделай усилие и все равно поешь! Поковыряй вилкой, аппетит сам и придет. – Она повышает тон так, будто мне все еще шесть лет. Ставит чайник и поворачивается ко мне. – Думаешь, я не переживаю? Думаешь, мне ее не жалко? Я хоть и обижалась на Хелену всегда, но не ненавидела. Не будь мы с Харри молодыми идиотами, живи бы мирно, и общались бы мы с ней нормально.
– Что теперь будет?
Мать пожимает плечами.
– Организуем похороны, все честь по чести.
– А деньги?
– Старые люди – мудрые, Хелена на похороны еще давно отложила. А неделю назад сказала мне об этих деньгах. Я еще такая, пошутила: «Не помирать ли ты собралась?», а она говорит: «Сынок мой, Харри, зовет меня к себе». Или ты про какие деньги? Про наследство ее?
– Мам. – Мое лицо становится жестким, мышцы напрягаются.
– Молчу-молчу. – Устало бросает она. – С Марьянкой все поделите, Харри же ее усыновил.
– Мама. – Я привожу ее в чувство одним лишь взглядом. – Может, хватит, а? Делить то, что тебе не принадлежит. Мариана тебе и так все простила, а могла заявить на вас двоих.
Киваю на Лео, который уже вовсю уминает картошку с салатом.
– Угу. – Отзывается тот. – Отделались малой кровью.
–Любишь ее, да? – У матери обрывается голос.
Смотрю на нее и не могу понять эмоций, бушующих у нее внутри. Усталость, горе, сожаление. Радость, надежда. Какая-то смесь из сумрачного неба и пульсирующего дикого солнца. Не понимаю, она уколоть меня хочет, или ей меня жаль.