Во власти мужа (СИ)

— Я ничего не боюсь, когда речь идет об Уле. — гордо заявила я.
— Да ты уже готова бороться… — поражается он и с прямым укором смотрит на меня. — С кем? Со мной? Я отец и не причиню ничего дурного Ульяне, выбрось из головы этот бред, поняла? Я не буду отбирать у дочери мать, можешь быть спокойна.
— Зачем тогда забрал и ничего не сказал? К чему эти выходки?
Богдан отстранился от меня и шумно вздохнул, собираясь с мыслями.
— Я имею право видеться с ней тогда, когда захочу. Но впредь буду предупреждать. Хорошо?
— Я не хочу, чтобы ты ее увозил… Она еще маленькая, у нее кормление по часам, и я буду переживать. Ты можешь приходить к ней в любое время.
Я тараторю, но он обрывает меня и заявляет свое, не объясняя причины.
— Нет, Таша… Я решил. Так будет лучше.
— Для кого?
— Для всех.
— Я не понимаю тебя, Богдан…
Говорю это ему в спину, потому что он закрылся от меня, отвернувшись к окну. Тянусь рукой к плечу, чтобы развернуть, но он делает это быстрее и пронзает меня взглядом наполненным горечью и болью.
— Мне сложно, Таша. Я борюсь с собой ка могу, но ты делаешь все, для того, что все мои попытки контролировать себя, не увенчались успехом. Делаешь это, даже сама того не осознавая. Не могу я на тебя спокойно смотреть и знать, что ты не моя и никогда ей не будешь. Я не смогу принудить себя забыть тебя, когда каждый день будешь мелькать перед глазами… Невыносимо от той мысли, что до сих пор ненавидишь меня и не можешь простить! Что мне еще сделать, чтобы не видеть упрека в твоих глазах? — задавался я вопросом и пришел к выводу, что уже ничего не изменит твоего отношения ко мне. Так отчего мучить себя? Я просто сойду с ума… Пойми.
Слова острыми иголками впивались в меня. Он говорит, а я вижу ту пропасть непонимания, которая стоит между нами.
— Помолчи, прошу… — я накрываю пальцами его губы. — Что ты такое говоришь? Какой упрек? Какая ненависть? Я простила тебя, Богдан… За все. Что было, и что не было.
Пальцы слетели с его губ и схватились за спинку стула, как за опору, что позволяла стойко стоять. И сжали так крепко, что костяшки побелели, и дерево рисунком впечаталось в кожу. Мне тяжело об этом говорить, но пришла пора снять груз с души, и пробить второе дыхание.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Простила, но не до той степени, чтобы вновь доверится мне. — вспомнил он наш разговор. — Знаешь, Таша, я ведь тоже тебя простил, хоть тебя это и не сильно волнует… Мы с тобой далеко не святые, и наворотили ошибок таких, что не исправить за всю жизнь. Но меня, эти же ошибки научили ценить то малое, что имею сейчас, но кажется, постепенно все-таки теряю…
Его ладонь потянулась к свисающей пряди волос и погладила ее, и дойдя до самых кончиков, откинула ее на плечо. Я же почти не дышала. Замерла. Потому что хотела почувствовать каждую секунду своим сердцем и впитать смысл каждого слова, сказанного в мой адрес.
— Я не хочу, чтобы ты расстраивалась или терзалась из-за меня больше. Наш последний разговор сделал тебе больно, да? Как и мне. Я не буду больше повторять то, что было произнесено мной в тот вечер. Ни словом, ни намеком, ни взглядом. Но мне будет сложно выполнить обещание, если ты будешь все-время рядом, только из-за этого я прошу тебя разрешить видеться мне с Ульяной за пределами твоего дома.
— То есть ты больше не хочешь видеть меня в своей жизни? — усмиряя дрожащие губы, резюмирую я прямым вопросом.
— Я вынужден.
— Что ж… Тогда я вынуждена отказать тебе. — в горле скопился непробиваемый комок горечи. — Здесь и сейчас я заявляю тебе, что ты отныне не будешь видеться с Ульяной без моего присутствия.
— Издеваешься? Хочешь измучить меня?
— Да, Богдан, мучайся. Смотри и мучайся, раз так. И никогда больше не произноси тех слов, чтобы не причинить мне боль. Пусть так и будет. Все что мы заслужили.
Слова выплеснулись фонтаном отчаяния из меня. Я отвернулась от мужа, чтобы скрыть те слезы, которые не смогла сдержать. Мне дико больно и обидно. Слишком поздно, чтоб воротить время вспять и искоренить причину этих чувств, которые словно ножом сейчас режут по сердцу.
 
Я подавляю всхлипы, и сама корю себя за то, что такая слабая и ранимая. Мужские руки развернули меня, и придвинули к себе, удерживая в крепкой хватке.
— Зачем ты плачешь, Таша? Посмотри же на меня.
— Не могу. — умываясь слезами, мотаю головой и сопротивляюсь его попыткам приподнять мою голову. — В твоих глазах я увижу печаль и обреченность, что будет угнетать меня еще больше.
— А что хочешь в них видеть? Разве не этого ты добивалась, когда обрекла меня своей безответностью.
— Я лишь сказала, что не могу… — поднимаю на него зареванные глаза. — И ты так быстро смирился с этим. Ты четко услышал слова, но не услышал моих метающийся чувств.
Это не обвинение, это просто моя правда. Но у Богдана была своя.
— Я был оглушен своими. Твое «нет» было словно взрыв на атомной станции, все разлетелось вдребезги к чертям… Ты хочешь сказать, что твой ответ не отражал истинных чувств?
— В тот вечер ответ тебя дала моя голова с мыслями и памятью прошлого и предостережениями от ошибок в будущем. Но если ты спросил бы меня вновь, то на этот раз я ответила бы сердцем, которое, не смотря ни на что, способно чувствовать, верить и любить.
Невероятная легкость настигла меня, когда высказала то, что носила в себе. Богдан, услышав, что есть шанс все исправить, не раздумывая схватился за него:
— Я спрошу тебя вно… — хочет задать тот самый вопрос, но я накрываю его рот ладонью, не давая договорить.
— Нет. Ты дал обещание, Богдан, что не повторишь этих слов. Ни словом, ни жестом, ни взглядом.
Сначала растерялся от непонимания и от моих переменчивых слов, которые усложняют дело, запутывая клубок еще дальше. Но в следующее мгновенье нашел ту верную ниточку. За которую надо дернуть.
— Хорошо. Пусть так. Но я повторю это, ни сказав ни слова, и звучать это будет отчётливее.
— Как…
— Губами.
Богдан обхватил лицо и прижался губами к моим, растворяя их в поцелуе крепком и пламенном, который был громче всех слов, сказанных друг другу. В эти секунды слияния я наконец ощутила, насколько остры его чувства ко мне и насколько они схожи с моими…
Когда-то давно я спрятала их, закопала из глубоко в своем сердце, потому что обожглась и боялась, что не смогу пережить эту боль еще раз. Это было для меня верным и самым простым вариантом, как я думала. Ведь лучше и эффективнее, когда исключаешь все варианты. Именно это я и сделала.
То, что было с Глебом — это попытки обмануть саму себя. Свое сердце. Поверить в любовь и вырастить ее из желания и взаимной симпатии… Но как, если по факту корней самой любви не было? Вернее, они были, но совершенно к другому человеку, и прикопанные настолько, что глазу не видать. Плюс ко всему, мое сердце способно вырастить лишь одно дерево любви. Поэтому мой возможный союз с Глебом не продлился бы долго, не смотря на его слишком громкие чувства ко мне.
— Я больше не буду спрашивать… — шепчет он в губы и касается рукой груди с правой стороны. — Лучшим ответом для меня будет биение твоего неравнодушного сердца, которое отчетливо слышу.
— Ты заставил его проснуться. — я нарываю его ладонь своей и смотрю в глаза, в которых плещется трепет. — Заставил вновь довериться… Мое сердце в твоих руках. Не смей его предавать.
Голос дрожит от эмоций, как и губы. Богдан прижимает меня к себе и успокаивает обещанием:
— Никогда. Слышишь? Никогда этого не сделаю. Не позволю ему сжаться от боли и предательства. Скорее убью себя и попаду в ад, где буду гореть синим пламенем.
Его нежные руки утешающе поглаживают спину, а губы, как печать обещания, прирастают к виску, закрепляя сказанное. Я растворяюсь в его объятиях и, утыкаясь носом в грудь, вдыхаю обволакивающий терпкий аромат своего мужа.
— Я верю тебе. — шепчу и, наконец, обретаю окрыляющее освобождение.