Ветер в объятиях Воды (СИ)

***
Туманный Фасиам встречает меня пасмурной погодой. Впрочем, для поселения в горах это не в новинку, и рассекающие стрелы дождя здесь не редкость. Сырость оседает на моих плечах почти ощутимыми каплями, пока завитки тумана причудливо стелятся под сапогами, облизывая подошву.
Я приближаюсь к одному из постоялых дворов при таверне на окраине, где решаю привести себя в порядок, прежде чем предстану перед наставником. В конце концов, и экипировку неплохо бы пополнить оружием, что собираюсь сделать, обратившись к кому-нибудь из собратьев, отдыхающих сейчас в этом заведении.
Оставив лошадь в небольшом загоне, я, размяв затекшие мышцы, иду к дубовой двери, попутно озираясь по сторонам. Местность на удивление пустынна для полуденного времени, что, правда, не сразу заставляет меня насторожиться: жители, скорее всего, привычно заняты повседневными делами. И лишь тогда, когда я пересекаю порог таверны и неожиданно для себя замечаю несвойственное месту полное отсутствие завсегдатаев и посетителей вкупе с тишиной, я начинаю ощущать исключительно на интуитивном уровне, что, кажется, что-то не так. Выпрямив спину, хмурюсь и прохожу вглубь зала, в который пробиваются редкие отблески лучей спрятавшегося за горные облака солнца.
В воздухе изящно танцует пыль, придавая атмосфере излишнюю таинственность.
— Мира и покоя тебе, Аббас, — подойдя к стойке и обратившись к хозяину заведения, я, растягивая слова, тихо приветствую его. — Где все твои клиенты, друг мой?
Откидываю в этот момент капюшон робы в ожидании ответа и тут же подмечаю следующее: трактирщик стоит напротив, не шелохнувшись, как каменное изваяние, и его глаза остекленевши буравят одну точку, глядя мимо меня.
— Они ушли… К хозяину… — он пропевает несуразную фразу, будто в трансе, и это вводит меня в ещё большее недоумение.
Я весь подбираюсь, на всякий случай неслышно выпуская под стойкой скрытый клинок.
— О чём ты говоришь?.. — внимательно осматриваю Аббаса, который так и не сдвинулся с места и не взглянул на меня. На мгновение у меня рождается не самое лучшее предположение о происходящем, памятуя о недавнем сражении, которое было до моей поездки в Дамаск. — Это тамплиеры? Они вновь напали на обитель?!
— Они прошли путём… — бессвязно бормочет владелец таверны, на миг прикрыв веки и распахнув их вновь. Его взгляд не проясняется, а речь становится всё загадочнее, что окончательно сбивает меня с толку. — Путём к свету…
— Друг мой, — медленно начинаю я, непроизвольно сжимая ладони в кулаки и пребывая уже в полнейшем замешательстве. — Что ты такое несёшь?..
— Я есть только то, что показал хозяин… Это — истина.
Что за чушь?
Я аккуратно поднимаю руки, кладу их на стол, сверкая оружием, но трактирщик не ведёт и бровью. Он полностью игнорирует меня, но каким-то чудом умудряется что-то отвечать.
Что-то абсолютно ненормальное.
— С тобой явно что-то не так, Аббас. Ты либо бредишь, либо перебрал с вином из собственного погреба… — осторожно проговариваю, пытаясь считать реакцию и увидеть хоть искру понимания в замутнённых, недвигающихся зрачках.
— Ты тоже пройдешь путём… Или умрёшь… Так говорит хозяин.
Всё тот же идиотский подобострастный лепет, обращённый неведомо какому субъекту, именуемому «хозяином». Я окончательно убеждаюсь в том, что мой старый знакомый находится под невесть откуда появившимся влиянием, которое поработило его разум.
— Слава хозяину, ибо он отвел нас к свету! — Аббас вскидывает ладони и тут же безвольными плетьми опускает их обратно. Оцепеневшее выражение его лица не меняется, и я понимаю, что если снова спрошу его о чём-либо, ответы будут те же.
И вместе с этим меня наконец озаряет смутная догадка: неужели хозяином он зовёт Аль-Алима?!..
Отойдя на пару шагов, я напоследок окидываю его подозрительным взглядом, надеясь, что что-то изменится, но, не увидев ничего иного, разворачиваюсь и стремительно покидаю таверну.
Времени на то, чтобы добраться до собственных покоев в обители и восполнить наличие недостающих меча и ножей, нет. Да я и понятия не имею, в каком состоянии сейчас сама обитель и что меня ждёт там после увиденного и услышанного в постоялом дворе. Придётся довольствовать лишь скрытым клинком — вечным верным другом, не подводившим меня до этого ни в одной ситуации.
 
Теперь, держа путь в гору, на одном склоне которой был расположен наш монастырь, обиталище хассашинов, я уже не удивляюсь полному безмолвию и пустоте на улочках Фасиама. В родном мне пристанище явно происходит нечто тёмное, как бы Аббас ни настаивал на «свете» в своих умалишённых речах. Тёмное и незаконное. И чем ближе я подбираюсь к обители, тем острее чувствую едва уловимые изменения в воздухе, словно некий инородный эфир, окутавший Фасиам пеленой напряжённого ожидания.
От гладких каменных колон, подпирающих потолки, исходит пронизывающий холод. По поверхности юрко пробегают редкие ящерицы, на которых я невольно обращаю внимание: сейчас они единственные живые существа, попадающиеся у меня на пути. Охраняющих вход собратьев нет, как и прислужников в главном холле.
Мрачная, гнетущая тишина давит на уши, вынуждая относиться настороженно к каждому мельчайшему шороху и звуку. Ощущаю своих постепенно просыпающихся ото сна и восстающих внутри сущностей — тех самых шейтанов, алчущих крови и сражений. А то нечто, влекущее меня к Сурайе и мечтающее о ней, теперь молчит, уступив им дорогу. Но я-то знаю: оно лишь выжидает очередного своего часа и новой встречи.
Пробираюсь всё дальше, вглубь, проходя зал за залом и не встречая ни единой души. Клинок выставлен наготове; я и сам сохраняю предельную бдительность, а в мыслях нет ничего, кроме одного зудящего вопроса: что именно наш учитель сотворил со всеми людьми в поселении?..
Не обнаружив Аль-Алима в его просторной келье, служившей и неким подобием кабинета для встреч, я бесшумно направляюсь дальше, ведомый лишь собственным чутьем.
Оно приводит меня во внутренний двор, в котором разбит небольшой сад. В опускающихся на Фасиам сумерках прохладный воздух благоухает знакомым ароматом камнеломок, алиссума и эдельвейса, и едва я успеваю оглядеться и вдохнуть хоть глоток, как тело вдруг пронзает жгучая, невероятная боль.
Меня словно откидывает в сторону и приподнимает на пару сантиметров, отрывая от земли, и в это мгновение, подчиняясь терзающему мышцы чужеродному усилию, я вскидываю голову, сжимая зубы, и обнаруживаю на широком балконе Аль-Алима собственной персоной.
— О… Ученик вернулся, — раздаётся его насмешливый голос, разрезающий тишину.
Я часто моргаю, пытаясь разглядеть что-то небольшое, светящееся в его ладони, но не могу: исходящее от предмета сияние слепит глаза, затапливая собой пространство вокруг. Мне удаётся лишь заметить выражение лица наставника, которое теперь не узнать: ставшие чересчур бледными черты ужесточились, заострились, и в них запечатлены злость, тщеславие и дикий, непонятный фанатизм. Прикрываю веки, стараясь смягчить воздействие золотого мерцания, и сосредотачиваюсь на своих ощущениях: кости ломит, вены выкручивает, и тело мне не поддается, управляемое, судя по всему, этим странным артефактом в руке Аль-Алима.
Никогда ещё я не чувствовал себя настолько беспомощным и обессиленным.
Ярость просачивается в кровь — на самого себя и на вынужденное подчинение; на то, что так легко попался, и на наставника, явно задумавшего что-то очень плохое.
— Я ждал тебя, Алисейд, — с издёвкой молвит он дальше, обезумевшим взглядом впиваясь в меня.
— И явно не с отчётом об убийстве Тамира… — еле выдавливаю я в ответ, брызгая слюной из-за напряжения в сжатой челюсти.
 
Я шёл сюда из Дамаска в надежде мирно получить ответы и разъяснения, а судьба преподнесла мне жесточайший удар в виде предательства человека, которому я безоговорочно верил все эти годы. Кого считал лучшим, сильнейшим, несмотря на часто возникающие конфликты на почве моей дерзости и гордыни. Кто был нашим учителем, ориентиром, направляющим.