Чужой среди своих 3 (СИ)

… и вот уже я начинаю чувствовать себя глупо. Играть в «бутылочку» и тайком обжиматься с сопливыми, в прямом и переносном смысле, девчонками — увольте…
Отмахнувшись от уговоров, достал из тумбочки сборник шахматных задач и «Посмертные записки Пиквикского клуба», и, чуть поколебавшись, взял на посту у медсестёр «Комсомолку».
— … Савелов! Савелов!
— А? — просыпаюсь, роняя с груди на пол шахматные задачи, — Чего⁈
— Посетители! — рявкает медсестра, вытирая жирный рот тыльной стороной ладони и дожёвывая что-то, — Выходить будешь?
— А? Да, сейчас… — взгляд на часы, и к умывальнику, умыться спросонья и растереть красный след на лице, оставшийся от уголка подушки.
Внизу, в вестибюле, меня ждёт Лера с матерчатой сумкой. Порывисто обняв меня, она тут же отстранилась, пристально глядя в лицо.
— Хорош? — понял я девушку, прекрасно помня и о синяках под глазами, и об общей измождённости.
— Да уж… — с чувством произнесла она. Хмыкаю и приваливаюсь спиной к подоконнику, чувствуя поясницей приятный жар от батареи. Я забыл натянуть поверх пижамы свитер, а здесь, внизу, и так-то холодно, так ещё и сквозняки, лихо гоняющие по полу оброненные ненароком бумаги.
— Сама как? — спрашиваю её, уже зная ответ, но надеясь на чудо.
— Ну… так, — чуть помедлив, ответила Лера, — в школу сигнал поступил, а это — сам понимаешь…
Киваю молча — я понимаю… и понимаю, что это только начало, дальше события могут развернуться очень интересно и неожиданно. Инициатива на местах, дело такое… не всегда предсказуемое.
Скорее всего, никаких последствий для неё не будёт, по крайней мере, в ближайшей перспективе. Если только дурак с инициативой не потянет обсуждать это дело на комсомольском собрании. Лера ведь молчать не станет… и тогда может быть — ой!
— А с лекарством что? — интересуюсь негромко, невольно отвлекаясь на закутанную в сто одёжек бабку, устроившуюся с внуком по соседству. Она, распаренная и красная, расстёгивается сейчас, обмахивается уголками платка и отдувается, одновременно пытаясь общаться с ребёнком, возясь с вкусно пахнущими свёртками и баночками.
— Плохо… — мрачнеет Лера, закусывая губу, но без подробностей.
Ну, не хочет, так и не надо… не буду растравлять. С лекарствами в стране сложно — они как бы есть, и даже нередко бесплатные, но… валокордин и корвалол[ii]? Серьёзно⁈
Такого мусора в аптеках — полнёхонько… я даже стараюсь не заходить в них, потому что сразу начинает болеть голова от горячечных мыслей. Всё-то кажется, что если я как следует подумаю и составлю письмо «Кому надо», обрисовав должным образом опасность некоторых препаратов, то ко мне, может быть, прислушаются…
… но потом вспоминаю Чазова[iii], и понимаю — нет, не прислушаются! Какая там доказательная медицина[iv], какая там наука… в общем, не придумалось пока ровным счётом ни-че-го…
— Меня тогда… — начала было девушка.
— А чевой-то ты к иму пришла? — не ко времени влезла бабка в наш разговор, не переставая обмахиваться, отдуваться, шуршать кульками, потчуя внука, и читать ему нравоучения, — кем эт ты иму, мила́я, приходисся? А то смотри…
Она пустилась в пространный и плохо связанный разговор о каком-то гармонисте, сапогах и ейном батюшке, который ух какой был!
Переглянувшись с Лерой мы отошли в сторонку, не имея никакого желания выслушивать эту ахинею.
— Вот! — возмутилась бабка, всплеснув руками и пытаясь найти поддержку общественности, — Вот оно, воспитание! Не то што в моё…
— Да ты кушай, деточка, кушай… — отвлеклась она на внука, — ты на энтих не смотри! Они — тьфу, не люди!
Под речитатив, что старых людей нужно уважать и слушать, мы отступили ещё дальше, но увы, народа в вестибюле много, и нормального разговора у нас не вышло. Скомканно обсудили концерт и перспективы моего выздоровления, не затрагивая ни моё будущее в группе, ни то, а что же, собственно, случилось тогда с Лерой, и распрощались.
— Потом как-нибудь поговорим, — негромко сказала девушка, прощаясь.
— Потом, — зеркалю я, и, чуть помедлив, начинаю долгий подъём по лестнице наверх, делая остановки на каждом пролёте.
 
— Подруга приходила, — войдя с сумкой, сообщаю соседям по палате, уже вернувшимся от девочек.
— У-у… у Мишки есть девушка! — завёл Лёшка, играя бровями и лицом так, будто в наличии девушки есть что-то постыдное. А, ну да… он совсем ещё мальчишка…
Мы с Денисом, не сговариваясь, посмотрели на него с некоторым удивлением, и Лёшка, вспомнив, по-видимому, о том, что с некоторых пор ему нравятся девчонки, осёкся и покраснел, как матов цвет.
— Пирог… — довольно протянул я, разворачивая свёрток, — с картошкой!
В палате одуряющее запахло, и все вдруг вспомнили, что обед был давно, и был он такой… больничный, а жрать хочется уже сейчас, тем более — вкусное! Организмы вокруг не очень здоровые, но сплошь молодые и растущие!
— Живём! — потёр руки Денис, начав наводить суету, — Я на пост, кипятка попрошу!
Подмигнув мне, он лихо развернулся через плечо, потерял казённый тапок сорок седьмого размера, подобрал его, и, хохотнув, перестал изображать из себя служаку и вывалился за дверь.
— А вы чего ждёте? — обращаюсь к остальным на правах аксакала, — Давайте, табуретки сдвигайте, заварку доставайте, чашки-ложки!
Гостинцы немудрящие — собственно пирог, щедрые бутерброды из батона, варёной колбасы, масла и сыра, и пряники. Положив на табуретки универсальные газеты, начинаю всё это выкладывать на импровизированную скатерть с портретом улыбающегося Брежнева в центре, аппетитно шурша промасленной бумагой.
— Я сейчас! — вспомнил Славик, и зарылся в тумбочке, — У меня карамельки есть!
— К месту, — киваю благодарно, — с чаем хорошо пойдут!
Мальчишка сияет… как же, он не нахлебник, он со всеми, он наравне! Вот же ж… и не детдомовский, и семья полная, но там — столько комплексов, такой абьюз…
… и никого это не волнует. Все так живут! Вся, мать её, страна, с ПТСР[v]! Последствия царизма, ПМВ, гражданской и последующей разрухи, коллективизации и перегибов на местах, ВОВ, и снова — разруха, перегибы на местах…
Какая там педагогика, какая психология… любят, но орут, любят, но бьют… и насаждают, изо всех сил насаждают комплексы, искренне желая — только добра! Как они его понимают…
Денис вернулся с чайником и низенькой, жирной медсестрой, сурово оглядевшей нас поверх очков.
— Под твою ответственность, Савелов, — сообщила она, и, получив уверения в неизбывном почтении, и что мы, да никогда… а также кусок пирога, который, согласно правилам игры, нам пришлось вручать через уговоры, медсестра удалилась с чувством выполненного долга.
— Девочек позовём? — решил было реабилитироваться Лёшка.
— Да ну… — поморщился Денис, — сегодня эта, Утконоска дежурит, опять припрётся скандалить.
Санитарка со своеобразным прозвищем, полученным из-за её привычки к месту и не к месту вставлять, что она, вот этими вот руками, за нами утки выносит, особа скандальная, и я бы даже сказал — психованная, очень даже может, что «со справкой». Раз на раз не приходится, но вспыхнуть может на ровном месте, и каждый раз — как прорыв канализации!
В последний раз она отметилась тем, что, убирая палату у девочек, за каким-то чёртом смахнула с тумбочки детскую книжку, и начала с непонятным ожесточением толкать её шваброй к выходу. Владелица, мелкая девчонка, только-только вышедшая из детсадовского возраста, кинулась за своим сокровищем, за что была бита грязной тряпкой.
Сам я этого не застал, но эпизод, в общем-то, не самый выдающийся в этом сериале. Право взрослого, притом де-факто почти любого, на воспитательные оплеухи, кручение ух и нотации по отношению к ребёнку, почти неоспоримы. Это не садизм, а забота, понимать надо! Неравнодушный человек, переживает за тебя, неблагодарного. Воспитывает!
Прошло уже несколько дней, и, судя по всему, у Утконоски приближается очередной прорыв эмоций, а где и когда прорвёт канализацию её разума, я могу только гадать. Хочется только, чтобы этим гейзером не ошпарило меня…