Чужой среди своих 3 (СИ)
' — Сука…' — и это всё, что я могу — даже не сделать, а просто подумать…
Кто бы мог представить, что, лёжа в одной из московских больниц, буду с ностальгией вспоминать маленькую больничку в крохотном, захолустном северном райцентре⁈ Уж точно не я…
Не знаю, как насчёт оборудования и специалистов, но там, по крайней мере, отношение было человеческим, пусть даже с поправкой на причудливую совковую действительность. А здесь…
Наверное, в этой столичной больнице хорошие врачи, с кандидатскими степенями и профессорскими званиями, может быть даже — уникальные специалисты. Они, специалисты, разрабатывают уникальные методы лечения и проводят операции, которых не делают нигде в мире…
… может быть. В последнем не уверен, потому что советская наука, развиваясь самостоятельно, почти в полном отрыве от запада, имеет лидерские позиции в некоторых областях, но (и это я знаю точно!) не в медицине и не в фармакологии.
После уникальной операции, если она, эта уникальность, вообще имела место быть — всё как обычно. Пациент оказывается на руках совершенно не уникального медицинского персонала, который, зачастую, относится к работе спустя рукава, соответственно невеликой зарплате. А чего ему, медработнику, бояться⁈ Выговора? Ха!
Это палка о двух концах — начальника, не справляющего с воспитанием подчинённых, пропесочивают очень даже здорово, и оно, начальство, выговорами не злоупотребляет, чтобы не подставляться самому. Дальше разговоров на повышенных тонах редко заходит…
А ответные жалобы подчинённых в партком и профком? А интриги коллектива против нелюбимого начальника? А, в конце концов, заявление на увольнение — на стол, н-на… подавись, сука! Ну а после увольнения — никто и ничто не мешает восстанавливать справедливость — так, как её понимает уволившийся.
Это желающих стать заведующим отделением или сестрой-хозяйкой — пруд пруди, на каждое место множество претендентов! А рядовой медсестрой или врачом… вон, сплошь «требуются», выбирай! Пролетариату, как известно, нечего терять…
… и отношение — соответствующее! Не у всех, разумеется, и даже не у большинства, но — часто, и даже очень.
Позиция жертвы, которая за свой самоотверженный труд получает копейки, рефрен «вас много, а я одна…» и разумеется «Летела ракета, упала в болото, какая зарплата, такая работа!» Хотя на самом деле, многие добирают своё, и ещё как…
— Пореви мне! — прикрикнула очкастая сука на тихо всхлипывающего семилетнего Славика, — Рёвам двойные уколы полагаются!
Ребёнок, кажется, даже дышать перестал, захлебнувшись ужасом, и медсестра, вскинув торжествующего голову, вышла из палаты.
— Сволочь, — задумчиво констатировал четырнадцатилетний Денис, встав с кровати и прошлёпав к заклеенному окну, и встал, упёршись горячим лбом в холодное стекло.
— Угу, — поддерживаю его, и, натянув штаны, встал с кровати на подгибающиеся ноги. Несколько шагов до окна, и, оперевшись на подоконник, с тоской гляжу на больничный двор, с остатками раскисшего снега, превратившегося чёрт те во что.
Не очень интересный пейзаж, но всё лучше больничных палат и коридоров. Можно шататься по улицам, глазеть на людей, заходить в пельменные и на театральные представления, репетировать и просто встречаться с друзьями.
— … маме пожалуюсь, — слышу краем уха новенького, мальчишку лет девяти, которого положили вчера вечером. Вздыхаю…
Ну, нажалуешься ты, и что? Да ничего… реакция может быть разной — от «Не выдумывай!», до «Потерпи, мой хороший…», и на этом, скорее всего — всё. Но даже если родители и попытаются дойти до главврача или сделать что-то, то это «что-то» почти наверняка — как камень в болото.
Да большинство взрослых и не поймёт! У них, взрослых, другие критерии, в памяти война и послевоенная разруха. Люди, умирающие уже после войны от голода[i], комнатка на семью в сыром щелястом бараке, уже кем-то ношенная одежда и обувь, и пропаганда, рассказывающая о том, что мы живём лучше всех, и что кругом враги.
Лечат же⁈ Лечат! Койка с чистым бельём, питание бесплатное… так что тебе ещё надо⁈ Советская медицина — самая лучшая, и точка!
Я было прилёг, но почти тут же ощутил позывы в туалет, и, взяв несвежую «Правду», пошёл… хм, читать. До сих пор привыкнуть не могу к тому, что туалетной бумаги в Союзе просто нет…
— Куда по помытому? — заворчала на меня санитарка, намывающая в палате полы, — Давай вот, ноги оботри…
Пошоркав ногами о половую тряпку, прошёл к себе по пахнущему хлоркой полу и улёгся на койку, бездумно уставившись в потолок. Тоска…
Больница, это такое себе удовольствие, особенно если нет не то что интернета, но и книг. Я за прошедшее время отчасти привык к этому, но хочется иногда почитать что-то лёгкое, мусорное, не забивающее голову. А нечего…
Классическая русская литература, для общего развития? К настоящему времени я прочитал всё, хоть сколько-нибудь стоящего внимания, и в основном не по одному разу. Так-то у Льва Толстого девяносто один том… но хоть кто-нибудь, кроме литературоведов, читал их все?
Классика советская? Читаю, да… но идеологическая составляющая есть, и отравляет добрую половину удовольствия. Некоторые произведения, талантливо написанные притом, именно из-за идеологии даже до середины дочитать не смог, в лучшем случае долистывал, пропуская целые страницы.
Советская фантастика? Ефремов, Беляев, Стругацкие… и кажется, всё. Во всяком случае, Казанцева, с его атомными звездолётами и лубочными шпионами, которых ловят пионеры, я читать не то что не хочу… не могу!
Советская фантастика — штука назидательная и воспитательная, с раскрытием характеров и коммунистическим посылом в Будущее, читать её с интересом могут разве что местные, за неимением выбора. Фантастика и так-то в Союзе «низким жанром» считается, так что, чтобы пробиться через «квоты» и пристрастность цензоров, назидательности и коммунистического посыла, в произведение впихивается как можно больше.
Книжки на производственные темы — до рвоты… ну вот сложно мне читать о жизни молодого металлурга, раскрывающего характер путём становления передовиком производства на фоне незатейливой любовной линии и парочки вовсе уж незатейливых антагонистов на заднем фоне.
Остаётся всё та же классика, но уже на английском — Диккенс, Шекспир и прочая. Это и полезно, и интересно… но не когда болеешь, и мысли в голове вялые и куцые. Какой там Диккенс, какой Шекспир…
— В карты? — предложил Денис, тасуя потрёпанную колоду, — До завтрака ещё куча времени.
— Почему бы и не да? — пожимаю плечами, сдвигая кровати и кидая поверх покрывало, — Раздавай.
В палате нас семь человек, но что за беда, если в колоде пятьдесят четыре карты?
— В переводного? — интересуется Денис. Я безразлично пожимаю плечами, усаживаясь поверх покрывала в потёртой больничной пижаме, украшенной казёнными печатями.
— В переводного, — решает он, начав раздачу. Играем вяло, я даже подыгрываю время от времени малышне, у меня самого — ну никакого азарта. Так… время убить.
— Завтрак!
Его у нас разносят по палатам, и, как полагается традиционному больничному завтраку, он невкусен. Сегодня это водянистая манная каша с подтаявшим кусочком масла в центре, синеватое варёное яйцо, и кусочек серого хлеба. Ну и, конечно же, чай — бледный, почти не сладкий и отдающий веником. После завтрака, как обычно, добираем своё пряниками, печеньем и вафлями.
Потом — процедуры, заключающиеся обычно в том, что нужно идти куда-то на другой этаж, и там сидеть, ожидая врача, иногда по часу. Иногда мы спускаемся в поликлинику, и там уже ждать почти не приходится, во всяком случае, не долго. Народ в очереди иногда ворчит на нас, но сопровождающая медсестра умело огрызается.
— Пойдём к девчонкам? — вернувшись с процедур, осторожно предложил Лёшка, которому почти тринадцать, и у него, с началом пубертата, проснулась тяга к противоположному полу.
— Без меня, — отказываюсь, не особенно желая общаться с девочками, старшей из которых четырнадцать лет, и при виде меня она начинает глупо хихикать и также глупо заигрывать…