Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Откуда ты узнала адрес? — Рукавишников был приятно удивлен.
— От Анюты, от кого же еще.— Лида деловито оглядывала комнату.— А знаешь, Алешенька, у тебя будет прекрасная квартира. Я так и представляю здесь темно-синие обои, большую хрустальную люстру, нейлоновые занавески.
— Ага! — отозвался Алексей Иванович скептически.— И кузнецовские тарелки по стенам! — Все сейчас выглядело здесь запущенно и уныло.
— Твоя бывшая Анюта сказала мне по телефону, что забыла выделить тебе кастрюли и посуду. А ты небось и не вспомнил о том, что придется теперь готовить самому? Правда, не вспомнил?
В хозяйственной сумке оказалась посуда — кастрюльки, старая сковородка, разномастные тарелки и чашки. Рукавишников узнал две чашки — лет десять тому назад они дарили такой сервиз Лиде на день рождения.
— Потом выбросишь,— сказала Лида, заметив, что Алексей Иванович смотрит на посуду с сомнением.— Когда разбогатеешь… Зато постельное белье я купила тебе прекрасное, настоящий лен.
Рукавишников нашел еще в сумке две пачки московских пельменей, пачку соли и банку с горчицей.
В два часа ночи Лида закончила мытье полов, уборку кухни.
— Давай-ка, Алешенька, ставь чайник да свари пельменей,— сказала она.— А я пошла в ванну.
Из ванны она вышла раскрасневшаяся, в чалме, повязанной на голове. Пижама Алексея Ивановича, которую она надела, очень шла ей.
— Лидка, а ты еще хоть куда! — восхитился Рукавишников.— И почему тебя замуж никто не берет?!
— Замуж? Чтобы потом с каким-нибудь олухом вроде тебя вот так же разъезжаться? Нет уж, увольте. Я женщина другая и свободная…
Она постелила новенькое льняное белье на новом, пахнущем свежим лаком диване. Подушка была только одна, и Лида надела наволочку на свернутые в валик полотенца.
— А помнишь майский день в Москве? — спросил Алексей Иванович, гладя еще влажные Лидины волосы. Она прильнула к нему всем телом. Они встречались нечасто: Лида подолгу бывала в командировках на консультационных пунктах своего института, разбросанных по городам северо-запада. Она преподавала английский на заочном отделении.
Рукавишников не раз думал о том, а не жениться ли ему на Лиде. Когда тебе за сорок, становишься придирчив и осторожен. Но Лиду он знал столько уже лет! И все-таки тянул, не мог решиться, оправдывая себя тем, что смешно надевать хомут, недавно выйдя от судьи, признавшего недействительным прежний брак. И Алексей Иванович все хотел оглядеться, вкусить, как он сам говорил, холостой жизни…
Домой он попал лишь к шести — за час до того срока, к которому пригласил друзей. Стол уже был накрыт, на кухне стояли блюда с салатом, красиво разделанная селедка, тонко нарезанная ветчина. Лежала буханка хлеба и батоны, а рядом с ними — большой нож. Рукавишников улыбнулся — Лида не подвела, обо всем позаботилась. В комнате, на журнальном столике, стоял большой букет белой сирени, початая бутылка его любимого «Отборного» коньяку и две рюмки. Одна целая, другая пустая. И записка:
«Алешенька,— писала Лида,— я тебя поздравляю! Будь всегда добрым и не забывай про меня. За твое здоровье я выпила эту рюмку. Моим коньяком одров своих не пои. Мы его выпьем вдвоем».
«Не осталась!» — с сожалением подумал Алексей Иванович. Лида еще вчера предупредила его, что на вечеринке не будет, но он до последнего момента надеялся.
В те времена, когда Рукавишников был еще женат, Лида частенько ходила вместе с ним и с Анютой на редакционные вечера, на новогодние капустники, хорошо знала многих сотрудников редакции, а Гриша Возницын даже пытался за ней ухаживать, но безуспешно. Возницына Лида недолюбливала, «Слишком самоуверен»,— отвечала она Анюте, когда та допытывалась о причине неприязни, и держалась с Гришей всегда подчеркнуто холодно.
«Ты просто сердишься на Возницына за то, что он уже женат»,— подтрунивал над Лидой Алексей Иванович. Подтрунивал до тех пор, пока она не сказала ему с какой-то странной улыбкой: «Я же не сержусь на тебя за то, что ты любишь Анну».
Рукавишников не нашелся, что ответить, но именно с тех пор почувствовал, что за дружеским Лидиным расположением к нему скрывается нечто большее.
 
Иногда Лида появлялась у них вместе со своим сослуживцем Виталием Петровичем, крупным, седовласым и респектабельным. Виталий Петрович был старым холостяком, до приторности вежливым и чопорным. Наверное, эта приторность и отпугивала Лиду — у Виталия же Петровича, похоже, были самые серьезные намерения. Он даже знакомил Лиду со своей старенькой мамой…
С тех пор как Рукавишников разошелся со своей женой, Лида старалась не встречаться с его сослуживцами. На все расспросы Алексея Ивановича она лишь пожимала плечами и говорила, как непонятливому ребенку: «Неужели ты сам не догадываешься, почему?» — И больше, как ни старался Рукавишников, ничего от нее добиться не мог.
Первым пришел Гриша Возницын.
— Старик, мои тебе поздравления и скупой мужской поцелуй! — Возницын, держа в одной руке букетик гвоздик, в другой — пакет с пирожками, крепко обнял Алексея Ивановича и поцеловал. От Гриши чуть-чуть попахивало спиртным, и Рукавишников поинтересовался:
— Где ты успел причаститься? Думаешь, здесь тебя поить не будут?
— Учуял, старый лис? — рассмеялся Гриша.— Надо же было отметить мой бенефис, как изволил выразиться шеф. Выпили с ребятами по рюмке.— Он разделся и прошел в комнату. Положил на стол пакет и поискал глазами, куда бы поставить гвоздики. Заметив букет сирени, сказал: — Меня опередили? И я не ошибусь, если скажу, что женщина.— Он приоткрыл дверь в кухню, заглянул туда и разочарованно пробасил: — Никого… А где же добрая фея? Не сам же ты создал это благолепие? — Возницын кивнул на стол, заставленный закусками.
— Добрые феи творят свои дела незаметно,— рассмеялся Алексей Иванович.
— Нет, правда, Алеша, а где же Лида?
— Она сказала, что ты напьешься и опять будешь приставать к ней.
Возницын поморщился:
— Любишь ты, дружище, говорить неприятные вещи. Если бы я не знал тебя уже лет тридцать, я бы обиделся. Но за то, что не стал раздувать свои бредовые сомнения на редколлегии — спасибо. Правда, Алексей, спасибо! А то если уж старые друзья начнут ставить палки друг другу в колеса, то хоть в петлю полезай.— Он подошел к столику, на котором стоял магнитофон, порылся в кассетах, выбрал одну из них и включил звук. Рукавишников уже знал, что сейчас запоет цыганские песни Валя Дмитриева. За долгие годы знакомства Алексей Иванович хорошо изучил Гришины привязанности и вкусы…
Вскоре после Гриши пришли остальные — заместитель редактора Кононов, Спиридонов, Борис Сарматов, молодая сотрудница из отдела литературы Оленька Белопольская, заведующая редакцией Вера Савельева. Принесли огромный именной торт из «Севера» и красивую настольную лампу.
— Чтобы вам, Алексей Иванович, писалось при свете этой лампы легко и интересно,— сказала, передавая подарок, Оленька и, смутившись, покраснела.
— Вот что делается в литотделе! — закричал Сарматов.— Сплошной подхалимаж. Обзавелся юными сотрудницами и небось разводит с ними шуры-муры!
Оленька совсем засмущалась, а все дружно галдели и тискали Рукавишникова в объятиях. Только Гриша Возницын смотрел косо на Спиридонова. Да и то пока не выпил несколько рюмок.
Застолье получилось непринужденное и веселое. Много танцевали, спорили, даже попели, хотя Алексей Иванович и не выносил коллективного пения. Каждый старался перещеголять другого по части красноречия. Тосты за новорожденного были теплые и задушевные. Алексей Иванович сидел умиротворенный, думая о том, что хорошо все же иметь много друзей, собираться вот так время от времени, спорить о жизни. Он жалел только о том, что нет с ним сейчас Лиды. Он даже звонил ей и пытался уговорить приехать.
 
— Алеша, я уже бай-бай. Выкупалась в ванне и читаю детектив…
Гриша, услышав, что Алексей Иванович разговаривает с Лидой, выхватил трубку и кричал ей:
— Лидок! Я сейчас беру такси и еду за тобой! Будь готова, старушка!