Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Кому? — спросила она одним дыханием.
— Пете…
— Пете?!
— Борису…
— Борису…
— И актеру. Пусть тайное наконец станет явным… скажем, в семь часов вечера, сегодня, в воскресенье. Вас устроит? Но будьте готовы ко всему: вы этого хотели!
27 июля, воскресенье, окончание.
Ушли последние посетители, Ирина Евгеньевна (после раннего воскресного обхода), ходячее население больницы подалось в «терапию» смотреть по телевизору зарубежной детектив; мы ждали. Анюта, задумавшись, сидела возле отца; она застала только Петю: сумеет тот известить остальных?
Петя сумел. В восьмом часу послышались шаги в коридоре, вошел Борис и прямо с порога начал свару:
— Ну что вам еще от меня нужно?
— Сегодня узнаете все.
Наверное, в моем голосе послышалось что-то необычное: математик умолк, как-то съежился, постоял в нерешительности.
— А художник где?
— Его нет.
— В каком смысле?
Дверь распахнулась, в палату вошли актер с Петей.
— Добрый вечер! — пропел Ника. — Мне сегодня звонит юноша прямо в театр… требует на допрос. Я и его кстати подбросил. А тут полный сбор! Неужто разоблачать будете?
Все молчали, Ника огляделся и — странное дело! — тоже вдруг замолчал, глаза забегали. Потом спросил тихо:
— Где Митя?
— В морге, — ответил я.
Средь вновь прибывших взметнулось смятение, я посмотрел на Анюту, и меня поразило ее лицо, полное жадной жизни. Такой я ее еще не видел. Она упорно не сводила с кого-то глаз — мне не надо было проверять с кого.
— Прошу садиться! — громко заговорил я, все поспешно расселись по табуреткам. — Итак, Дмитрия Алексеевича нет больше с нами. Сегодня мы занимаемся разоблачением.
— И кого вы собираетесь разоблачать? — угрюмо поинтересовался Борис.
— Убийцу. Подойдите-ка ко мне, Борис Николаевич. Подойдите, не бойтесь.
Он криво усмехнулся, встал и подошел.
— Вот взгляните, — я протянул ему мятый листок бумаги. — Вам это ничего не напоминает?
— Что такое?
— Не торопитесь, рассмотрите внимательно. Вы ведь гордитесь своей зрительной памятью, не так ли?
Он поднес листок близко к глазам… пауза… вдруг лицо его выразило изумление, он быстро взглянул на меня.
— Узнаете?
— Да. Откуда вы это взяли? — он словно задохнулся. — Вы что — нашли труп?
— Нет. Как видите, здесь несколько образцов.
— Но откуда вы…
— Это не я, это Петя. Но я догадался.
— О чем вы еще догадались?
— Наверное, обо всем.
— Что вы этим хотите сказать?
— Помните, в роще вы меня просили догадаться, а? Ну вот: лучше поздно, чем никогда.
— Мне что — уйти отсюда?
— А как вам хочется?
— Иван Арсеньевич! — нетерпеливо вмешалась Анюта. — Мы попусту тратим время. Пусть уходит, если хочет, лишь бы не сбежал тот.
— И кто здесь тот? — раздался прекрасный бархатный голос — и в наступившей разом тишине все обратили взоры на Нику. — Что это вы так на меня уставились? Я, что ли, тот?
— А кто ж еще? — вкрадчиво спросила Анюта. — Кто спускался в погреб с картиной?
— Я ее не крал. Вы не понимаете главного. Иван Арсеньевич, я сбежал из мастерской совсем по другим причинам, поверьте мне.
— По каким?
— Теперь я не могу их назвать, язык не поворачивается. Но вам, как человеку тонкому и проницательному, признаюсь: я горько ошибся и раскаиваюсь. Вы меня поймете…
— А я не пойму! — грубо вмешался Борис. — Я не пойму, почему убийца среди нас разыгрывает благородную роль и его никто не остановит!
— Боря, ты прав! — сказала Анюта, и бывшие супруги обменялись молниеносными взглядами. — Глаз с него не спускай.
— Я — убийца? — голос Отелло внезапно осип. — Ну, знаете…
— Николай Ильич, помните вашу фразу о том, что вы игрок по натуре?
— Ну и что?
— Буквально помните?
— Да не помню я ничего!
— Эта фраза помогла мне проникнуть в психологию.
— В психологию убийцы, вы хотите сказать?
— Да.
— Мне просто смешно! Вот тут перед вами сидит человек, — актер ткнул пальцем в математика, — который годы ненавидел Митю.
— И вы, и ваш Митя…
— Ладно, хватит. — Ну чего я тянул? Ведь она сама захотела! — Вы оба не виноваты.
 
— Иван Арсеньевич, не томите! — взмолился Вертер, а Игорек завопил что есть мочи:
— Я с самого начала говорил, что это она!
Она поднялась, глаза вспыхнули, я сказал поспешно:
— Анюта, запомните это мгновенье. И берегите силы — они сегодня вам еще понадобятся.
Наступила затаившая дыхание пауза, в которой как бы со стороны я услышал свой голос:
— Хочу сделать заявление. Шестого июля 1983 года художник Дмитрий Алексеевич Щербатов задушил свою невесту Марию Черкасскую.
И в этой чреватой возгласами паузе прозвенело в ответ:
— Это правда, Иван Арсеньевич?
— Правда, Анюта. Он сознался, после того как я изложил ему свои соображения, выделив три момента, которые явились для меня ключевыми в расследовании убийства. Мне продолжать?
— Продолжайте и не обращайте на меня внимания.
— Это невозможно. Итак, три момента: французская драгоценность, портрет и полевые лилии. Обо всем этом я узнал, Анюта, от вас.
— Разве? Странно.
— И все же: два разговора — самый первый в палате и второй в беседке. Вы упомянули про обручальное кольцо, которое Дмитрий Алексеевич собирался подарить вашей матери ко дню свадьбы. Но она вышла замуж за вашего отца. Тогда и началась эта история, кульминация которой случилась три года назад, а развязка — только сегодня ночью. Он действительно любил вашу мать — так, как способен был любить: до самозабвения, до забвения всего, в том числе и всего человеческого. У вас на даче в бывшей родительской спальне я видел фотографию. Юные Павел, Митя и Любовь. Я видел ваш групповой портрет, я сравнил. В сущности, и не надо никаких доказательств, чтобы догадаться о движении его чувств, точнее, об их концентрации, превращении в неподвижную тяжкую манию.
— И об этом вы догадались, когда я упомянула, что мама отказалась от обручального кольца?
— Если бы! Догадался я только вчера. Вы слышали в детстве о какой-то французской драгоценности в связи со свадьбой. Ну, конечно, кольцо, по ассоциации: свадьба — кольца. В действительности Дмитрий Алексеевич собирался подарить вашей матери старинную, прабабкину еще, драгоценность — золотой браслет с рубинами. Этот браслет его прабабка купила в Париже. И много лет спустя он подарил его своей невесте. 21 сентября, в день восемнадцатилетия Маруси, они собирались объявить о своей свадьбе. Но тут, как всегда вовремя, встрял юный Вертер. Прости, Петя, но это так.
— Но это трагедия! — воскликнул актер. — И вы видели портрет — так я и знал.
— Я вовсе не имел в виду средневековую аллегорию или вашего, Николай Ильич, «Паучка». Эти создания художника очень любопытны в плане психологическом. А вот портрет Гоги помог устранить одно как будто неустранимое противоречие — непрошибаемое алиби убийцы. И Анюта подала мне идею, как это алиби можно прошибить. И наконец — полевые лилии, которыми одержим Павел Матвеевич. Ваш отец, Анюта, тогда в прихожей не сошел с ума, но, как выразился его старый друг, несомненно к этому шел.
— Ну конечно, — вставил актер, — его свел с ума этот погреб. Я там был и скажу…
— Его свела с ума любовь. Вечная любовь, о которой с усмешкой говорил художник, но из-за которой, однако, спиваются, сходят с ума, идут на преступления. Так, Борис Николаевич? Вы согласны со мной?
— Что вам мое согласие? Лучше скажите: наш эстет — сексуальный маньяк?
— Нет, нет, ему нужна была одна, и он, повторяю, любил вашу мать, Анюта, и продолжал ее любить в вашей сестре. Они — внешне, по крайней мере, — были будто один человек, вы знаете. Но он сумел подавить старую любовь, а новую не осознавал годы. Он жил легко и радостно, вы сказали. Да, в отместку за первую свою неудачу он брал от жизни все (своеобразный комплекс неполноценности) — все только самое лучшее. Так он взял вас… простите, что я касаюсь этого, но…