Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Однако надо начинать новый день. И он начался — для меня с приходом Анюты. Она быстро подошла к моей койке — я доедал манную кашу — и спросила:
— Куда вы дели Дмитрия Алексеевича?
— То есть как?
— Он исчез.
— Когда?
— Доигрались? Он предупреждал вас, чтоб вы связались с милицией? Предупреждал или нет? Он чувствовал…
— Анюта, погодите, ну что вы сразу так трагически…
— Как тогда… все, как тогда! Понимаете? Пустой дом, свет на кухне, окно распахнуто в светелке настежь…
— А где ночью были вы?
— После того как Митя пошел вас провожать, я уехала в Москву.
— Опять в Москву! Зачем?
— Надо.
— Так. Вы вернулись…
— Вернулась сейчас, утром, дом заперт, окно…
— Вы осматривали дом?
— Да.
— А погреб?
— Да, да, да!
— Машина на месте?
— Ее нет. Вы дали ему поручение?
— Да, пожалуй, но он… — я вдруг испугался и вскочил. — Он не должен был уезжать. Он должен был заехать за мной. Мы сегодня…
— Чем вы вчера занимались?
— Ловушкой, — сказал я упавшим голосом.
— О Господи! Да вы просто… идиот! Если уж вы все знаете, как хвастались, то должны знать, что он способен на все.
— Кто?
— Вы знаете кто. Или не знаете?
— А вы? Вы-то знаете?
— Да!
Я во все глаза глядел на нее.
— Анюта, я идиот! Я не подумал, я был уверен… Иду звонить, вы останьтесь…
— Кому звонить?
— Дмитрию Алексеевичу и Пете, ведь они оба… Не забывайте, Петя тоже вчера был здесь…
— Этот ваш Петя! А тому вы собираетесь звонить?
— Кому?
— Убийце.
— Я должен удостовериться…
— Ну так идите же!
Я промчался по коридору, распахнул дверь в кабинет: Ирина Евгеньевна разговаривала по телефону.
— Что надо? — поинтересовалась она любезно.
— Позвонить… срочно!
— Ах, позвонить! Хватит. Вы с моего телефона не слезаете.
— Ирина Евгеньевна, речь идет о жизни и смерти…
— Представляете, в какой обстановке приходится работать? — пожаловалась она кому-то в трубку. — Вот ворвался как сумасшедший…
Я вышел в коридор, тихонько прикрыв за собой дверь. Что же могло случиться с Дмитрием Алексеевичем? Никогда себе не прощу! Надо было идти в милицию, а не заниматься убойными ловушками — все сам, сам… Доигрался! Хирург выплыла из кабинета и поплыла по коридору, я не отставал.
— Ирина Евгеньевна, не могу поверить в вашу жестокость.
— А дисциплина?
— А женское милосердие?
— Не милосердие, а женская дурь. Привыкли на нас ездить.
— Привыкли, — согласился я покорно. — На кого ж еще и надежда, как не на вас?
— Ладно, только коротко.
Я заказал срочный разговор, минут через пять телефонистка проговорила безразлично:
— Абонент не отвечает.
— Перезвоните, пожалуйста! — На что я надеялся? Бездарность и дилетантство.
— Абонент не отвечает.
— Тогда вот по этому телефону попробуйте, — я дал номер Пети.
— Не кладите трубку.
И через несколько секунд я услышал далекий, но живой — вот что главное! — живой голос:
— Алло!
— Петя? Иван Арсеньевич. Как там у тебя дела?
— Нормально. Иван Арсеньевич, можно я к вам приеду?
— Приедешь, приедешь. А пока сиди дома и будь наготове. Сегодня или завтра — последний срок.
— Иван Арсеньевич, я забыл сказать. Эти самые лилии, они употреблялись как рисунок на тканях. И вышивка…
— Да, да, молодец. Можно сказать, ты и раскрыл эту тайну.
— Раскрыл! Понять ничего не могу, всю ночь думал. Этот Филипп Август, кстати, третий крестовый поход возглавлял…
— В так называемой тьме средневековья, Петр…
Верочка заглянула в кабинет с криком: «Человека убили!» и исчезла. Я бросил трубку, выскочил в коридор — она как сквозь землю провалилась. Да что ж это такое? Анюта стояла посреди палаты и ломала руки: так и врезался в память умоляющий жест прекрасных женских рук.
— Это он, — прошептала она, увидев меня.
— Анюта, вы…
— Это он. Его машина: старая «Волга» цвета морской волны.
— Где? В роще?
— На шоссе.
— Верка сейчас забегала, — заговорил Василий Васильевич виновато. — Там убитого нашли возле машины. Похоже, Ваня, что мы…
— Смерть свидетеля! — крикнул Игорек.
— Это он во всем виноват! — перебила Анюта, указав на меня. — Он все знал!
— Анюта, я правда не думал…
— Все умерли, кроме меня. Зачем? — она пожала плечами. — Ну не вы, не вы — я виновата, знаю, — она отвернулась и долго смотрела на отца; тот отвечал равнодушным взглядом. — Но в чем смысл? Объясните, ради Бога!
— Когда-нибудь потом я…
— Не подходите ко мне! — и она крупным резким шагом вышла из палаты.
Я побежал за ней. Больница вымерла, очевидно, все, кто хоть как-то мог передвигаться, собрались на месте происшествия. Идти было с полкилометра по шоссе в сторону совхоза. Еще издали я узнал ветвистый дуб, под которым ждал меня Дмитрий Алексеевич утром в четверг. Прошло три дня. А, будь оно все проклято! Прошло три недели, всего три недели провел я в больнице, а дел наворочал… будто жизнь прожил. Я взглянул на Анюту. Она шла чуть впереди, торопясь и тяжело дыша. Сейчас она увидит… Господи, хоть бы его уже увезли!
Труп уже увезли, машину тоже. На обочине толклась странная публика, большинство в ярко-розовых бумазейных халатах: театр-балаган! Анюта растерянно стояла в толпе, я старался не терять ее из виду. Ко мне сразу прицепился старичок язвенник, из тех, которые «все знают». Оказывается, убитого обнаружили еще в три ночи (а мы расстались в два — что же произошло за это время?). Какой-то дачник спешил из Москвы в Отраду, как вдруг фары вырвали из тьмы лежащего на шоссе человека.
— Он лежал на шоссе?
— Голова на шоссе, а туловище в траве на обочине.
— Как? — меня всего передернуло. — Голова отрезана?
— Зачем? Убит тяжелым ударом по черепу. Я при милиции тут не был, но все знаю. Лежал, говорят, аккуратно, ничком. Тот, видать, сзади подкрался — и наповал.
— Его личность установлена?
— Слишком быстро хочешь! Что ж он тебе, около трупа, что ль сидел? Он, должно быть, уж…
— Кто убитый, известно?
— Художник московский, удостоверение в кармане… и деньги, говорят… значит, не обокрал. Может, не успел? Этот дачник-то как увидал убитого — мигом в отделение подался. Ну а те быстро управились!
— Несчастный случай исключен?
— Какой тут случай? — удивился язвенник. — Самое настоящее убийство. И заметь, с машиной вот какая закавыка…
— Иван Арсеньевич! — позвала меня Анюта.
— Прошу прощения, — я подошел к ней.
— Вы собираетесь идти в милицию? — спросила она нервно.
— Придется. Думаю, вам необязательно, я сам опознаю, и вообще…
— Я пойду. У него, кроме меня, никого не осталось. Только… вы прямо сейчас идете?
— Прямо сейчас. Все это слишком серьезно. Хотите, пойдем вместе?
— Иван Арсеньевич… — она заколебалась, но все-таки продолжала, — а может быть, завтра?
— В чем дело, Анюта?
После долгого молчания она спросила шепотом:
— Вы точно знаете, кто убийца?
— Точно. Потому я и должен идти, не откладывая.
— Но все же… вы исполните мою просьбу?
— Постараюсь.
— Не объявляйте сегодня убийцу в милиции.
— Почему?
— Я хочу, чтоб вы пригласили его вечером к вам в больницу, в палату. Я хочу, чтоб он сам все рассказал. У вас есть, на чем его поймать, есть улики?
— Есть. Анюта, вы представляете, что вас ждет?
— Я вас прошу.
— Зачем вам это нужно?
— Потом узнаете.
Я задумался.
— Хорошо, но только до завтра. А в милицию я все-таки пойду. Я должен убедиться, что это Дмитрий Алексеевич.
— Я понимаю. Нет, не понимаю! Ничего не понимаю! Еще вчера… он все на картину свою смотрел, помните? И чай пили в саду — в последний раз… А! ладно! Мне не привыкать!.. Вам тяжело?
— Тяжело, Анюта, очень. Но так и быть, попробуем. Вы сами позвоните с почты — это будет, пожалуй, надежнее.