Сжигая запреты (СИ)
У меня перехватывает дыхание. И сердце в это мгновение дивно закручивает. Будто воронку вертит, уходя в такие глубины моей души, о которых я даже не подозревала.
Остановка на старте.
Глаза в глаза. Судорожное сжатие рук. Обмен энергией.
– Пункт N, Марин. Общий. Затяжной.
– Внимаю, Данечка.
– Сказка главная, бесконечная: «Долго и счастливо».
– Это станет моей любимой сказкой.
– Обязательно.
Пока идем к арке, где нас ожидает сразу пятеро монахов, я то смеюсь, то плачу.
Да, эти слезы очень скупые. Но все же вырываются. А еще меня сильно трясет. Однако и в этой дрожи клокочет радость.
Я не понимаю того, что происходит, когда мы останавливаемся у арки и, взявшись с Даней за руки, замираем друг напротив друга. Эти монахи читают мантры на незнакомом мне языке и окуривают нас какими-то благовониями.
Да, я не понимаю происходящего. Но доверяю Дане. Готова отдаться ему всеми возможными способами в мире. Мне ничего не страшно.
Только здесь – в теплых объятиях ночи, в волшебных огнях свечей и в природной атмосфере безмятежности – мы обмениваемся настоящими обручальными кольцами.
– Клянусь любить тебя вечно, – обещает Даня, глядя в мои то и дело слезящиеся глаза.
– Клянусь любить тебя вечно, – интуитивно отражаю я.
Короткий поцелуй. Крики радости. Новый выплеск музыки.
Рывок. Пробежка по пирсу.
Безудержный смех. Надсадное дыхание. Бешеный выброс эмоций.
Прыжок.
Как без этого? Никак.
Вакуумная тишина, в которой улавливается лишь стук наших сердец. Зарождение новой энергии. Стремительное ее распределение. Одуряющий кайф.
Поверхность.
Жадные вдохи. Толчок навстречу. Жаркий поцелуй.
Полное единение.
54
Обещай мне, что справишься.
© Даниил Шатохин
Все складывается идеально. Ровно до конца февраля.
Первого марта ночью я просыпаюсь от ряда неясных, но отчего-то чрезвычайно тревожных звуков. Пока сажусь, все стихает. Моргая, смотрю в темноту. По спине озноб бежит. Совершая глубокий вдох, не даю телу дернуться.
К тому моменту, как сознание подгружается полностью, и я вижу пустую половину кровати, дверь ванной резко открывается. Улавливаю Маринкино учащенное дыхание, и откуда-то выплывает страшная мысль: пришла беда. Едва подрываюсь на ноги, вспыхивает верхнее освещение. Это усиливает беспокойство – без острой необходимости она бы его среди ночи не врубила.
– Я упала, – выпаливает Марина голосом, полным паники. В глазах слезы стоят, и лицо уже мокрое. Кроме того, вся она трясется. – Проснулась, майка мокрая… Решила душ принять и надеть сухое… Когда выбиралась из душа, поскользнулась… Не знаю как!
Видно, что пытается это осмыслить, направляя на этот бесполезный в данном случае процесс все силы. Это ошибка. Но сейчас нет времени объяснять. Блокирую свои собственные деструктивные мысли и летящие за ними эмоции, прежде чем подойти к Маринке и, сжав ее плечи, заставить сфокусироваться на зрительном контакте со мной.
– Как именно ты упала? На что? На живот? Что-то болит?
Череда вопросов заставляет ее ненадолго задуматься.
– Нет, не на живот… Вроде, – уверенности она не источает. – Как-то на бок… Вроде…
– Что-то болит? – повторяю осипшим голосом.
Маринка в этот момент всхлипывает.
– Да… – скривившись, кивает. – Тянет внизу… – скользнув рукой под свой загорелый аккуратный животик, поглаживает паховую зону. – Как так? Я не понимаю! Всю беременность я сохраняла свою обычную активность, и все было хорошо. Летала, плавала, ныряла, танцевала, бегала… А тут какой-то дурацкий душ… И падение!
– Одевайся, – сухо командую я. Просто не могу себе позволить никаких эмоций. Они есть, конечно. Но кипят так глубоко внутри, что на поверхность нутра не доходят даже пузырьки. А небольшие волны я способен игнорировать сутками. – Я звоню в «скорую», – прикладываю к уху телефон.
Когда вызов фиксируют, возвращаюсь к мечущейся по гардеробной Маринке. Как ни стараюсь ее угомонить, паники и суеты избежать не удается. Она просовывает в водолазку голову, забывает о ней и стягивает с полок другие вещи.
– Марина, что ты делаешь? – спрашиваю как можно спокойнее.
– Нужно собрать сумку… С собой… В роддом ведь… Тридцать семь недель, Дань…
– Кисуль, – выдыхаю так же ровно, фиксируя ее на мгновение у стены. – Я тебе потом все привезу. Сейчас сама оденься, пожалуйста. «Скорая» будет меньше чем через десять минут.
– О-о-о, они, что, на вертолете? – пытается шутить моя зареванная кобра.
Очень слабо смеется. А глаза тусклые.
– На подводной лодке, – подмигиваю.
И сам ее одеваю. Пока продеваем ноги в штанины, Маринка начинает реветь.
– Болит?
– Не очень… Просто страшно…
И у меня в груди что-то замыкает.
Пару раз моргаю, прежде чем удается сконцентрироваться для обычного вдоха.
– Все будет хорошо, – касаясь лбом ее лба, веду ладонями по щекам.
Стираю слезы и ощущаю жжение, будто от кислоты.
Ненавижу, когда она плачет. Ненавижу, когда ей больно. Ненавижу, когда ей плохо.
Если бы умел забирать всю мучащую ее хрень, забрал бы.
– Обещаешь, Данечка?
– Конечно, – выдаю якобы уверенно. – Ради тебя и дочки я готов сражаться с самим чертом.
– Будешь сбивать небоскребы? – вспоминает Маринка, заставляя в очередной раз задохнуться.
«– Лететь за тобой, сбивая столбы, не собираюсь!
– Какие там столбы, Данечка? Ради меня будешь сбивать небоскребы!»
Вдыхая, нормализую этот процесс до спокойного состояния.
– Легко, Марин.
Оставить Чарушиных в счастливом неведении, конечно, не получается. Сирена «скорой», выманивает их спуститься на первый этаж, когда я уже куртку на жене застегиваю.
– Все под контролем. Мы в роддом.
Чтобы не волновались, о самом падении решаю умолчать.
– Ой… Ну, с Богом, – осеняет нас крестом мама Таня.
Никогда не видел, чтобы так делала. Наверное, у Лизки научилась.
– В «Радугу» же, да? – уточняет Артем Владимирович. Накидывая свою куртку, киваю. Он добавляет: – Мы сейчас соберемся, и следом.
Не факт, что рожать сегодня не будет. Но объяснять это времени нет. Поэтому просто выходим и грузимся в «скорую».
Маринку тут же раздевают, кладут на кушетку и подключают к каким-то приборам. Салон заполняет четкий ровный ритм сердцебиения нашей крохи. Я невольно вздыхаю. Только вот Маринка спокойнее не выглядит.
– Дань… Я тебе не сказала… – выдает вдруг, судорожно стискивая мою ладонь. – У меня еще кровь пошла…
Говорит мне, а реагирует врач.
Я, мать вашу, не способен.
– Много? – уточняет, продолжая водить датчиком. Быстро. Не так, как на плановом УЗИ. Пока смотрю на эти стремительные движения, в глазах скапливается жжение. – Сколько крови вышло?
– Примерно как при месячных… – всхлипывает Маринка.
И внутри меня происходит такая встряска… С трудом удается скрывать физически то, что эмоции вырвались и заметались по нутру.
– Отслойка плаценты. Одна четвертая всей площади.
Я закашливаюсь. Чтобы остановить это, прижимаю ко рту кулак. Кисть дрожит, как крепко я ни стискиваю пальцы.
– Это очень плохо? – задушенно шепчет жена.
– Милая… – вздыхает врач, задерживая на ней ласковый, будто материнский взгляд. – Это среднетяжелая степень преждевременной отслойки плаценты. Сейчас ребенок в порядке. Но он уже начинает испытывать гипоксию. Это нельзя игнорировать. Кроме того, если отслойка будет прогрессировать, счет пойдет на секунды. Пока еще есть время, но… – не договорив, женщина жмет какие-то кнопки на столе. – Будь сильной, милая.
Я содрогаюсь так, что, кажется, между лопаток пролегает трещина.
Врач, глядя в динамик, начинает говорить совершенно другим тоном – сухим, профессиональным:
– Подготовьте операционную на втором этаже. Экстренное кесарево сечение. Тридцать семь недель. Преждевременная отслойка плаценты. Одна четвертая площади. Состояния плода удовлетворительное.