Мир Элайлиона (СИ)

— С задних парт резинками стреляют.
Безразличным взглядом обводит учительница класс и говорит:
— Прекращайте, — и продолжает урок.
Через шесть месяцев с начала издевательств я решился рассказать воспитательнице о происходящим со мной.
Слушая меня, она хмурилась, сжав губы, но в итоге выдала:
— Среди детей подобное нормально. Они немного повзрослеют и отстанут. Но если не хочешь, чтобы это продолжалось просто игнорируй их. Им станет скучно, и они отстанут.
«Среди детей подобное нормально, они скоро перестанут» — прекрасное оправдание бездействию. А игнорирование, когда тебе начинают давать подзатыльники и забирать вещи, практически невозможно.
На следующий учебный год меня пересадили за одну парту с одним парнем из компании Георгия. Постепенно издевательства из относительно безобидных становились физическими. Подобно отцу, они могли просто так ударить меня. Я же просто терпел боль, изредка пытаясь ответить ударом в ответ.
Следующие три года не прекращались издевательства. Множество обидных прозвищ за это время было придумано. Закомплексованность и неуверенность в себе разрастались во мне. Большая часть социальной стипендии уходила на покупку учебных принадлежностей. Однако можно сказать, что мне повезло, ведь травили меня преимущественно психологически.
Появлялся у нас за это время переведённый ученик. Как-то раз он просто заговорил со мной, наплевав на все риски, и тут же поплатился за это, став в классе на ровне со мной. Ведь если ты разговариваешь с чмом на равных, то и сам становишься чмом.
В то же время… Я наблюдал, как растёт Игорь. Как он постепенно мужает. Он рассказывает мне о своих успехах, о том, как у него много друзей, о том, как хорошо он учится.
В то время как я становился всё более жалким, он становился лучше. Мы будто менялись местами.
Честно говоря, тогда я завидовал ему.
Через три года с начала издевательств, вдоволь наслушавшись советов по типу: «Один раз ударишь, и они отстанут», я решился дать сдачи, наплевав на последствия.
«Если вдруг кто-то из них случайно умрёт никто, кроме родителей, толком-то не расстроится.»
Я часто фантазировал о том, как это сделаю.
Но реальность оказалась другой.
Ударить человека — страшно. Страшно случайно слишком сильно ему навредить. Хоть я и думал о том, как-бы их убить, однако в реальности оказалось что мне этого не хочется. А тело человека очень хрупкое, погибнуть можно даже от простого удара затылком о пол. Потому, даже когда пытался ударить обидчика, я сдерживался. Нас быстро разняли, и ранен в основном был я.
Долго меня ругали за тот инцидент, но к тому моменту мнение старших для меня уже не имело значения.
Через несколько дней они поджидали меня группой на пути к детскому дому. Они хватают меня, не позволяя двигаться, «ставя на место». Они не боялись бить. На тот момент я шёл другой куда более длинной дорогой, потому даже не ожидал, что они меня подстерегут.
И только через четыре года с начала издевательств, в восьмом классе, во второй половине учебного года, случился инцидент, который стал началом конца. В тот день ко мне приставал «коротышка», пытающийся впечатлить первых в иерархии нашего класса. Тот, кого Георгий и его компания в глаза называли другом, а за спиной псиной.
Мне всегда было его жалко. Однако в тот момент я в очередной раз собирался противостоять им. Хотел даже пойти в кружки, но кто-то из них или их друзей обязательно его посещал. В школе эта компашка была довольно популярна.
Этот «коротышка» всегда приставал к девочкам в нашем классе, потому что это вызывало смех компашки. Редко бывало так, чтобы он лез ко мне, однако в этих ситуациях я был к нему терпим, ведь над ним так же потешаются. Но не в тот день. Учителя в классе не было, и я его избил. Впервые я бил человека со всей силы. И только после того, как сделал это, стало страшно. Страшно за него. Настолько, что я подошёл к нему, собираясь помочь. Но тут на меня со спины ложиться рука.
— Ну ты даёшь! Я аж ахуел, когда ты ему коленом по лицу ебашить начал!
 
Это был Георгий.
— ХА-ХА! Слышь, ты там вообще жив⁈ — спрашивал у поверженного один из его друзей.
Поверженный в этот момент истекал из носа кровью, а лицо немного опухло. Он держался за голову и еле, сквозь слёзы, выдавил из себя улыбку, сказав:
— Д-да… Фсё хоошо.
Это видел почти весь класс. Всю следующую неделю я слышал в свою сторону от них лишь одобрения.
 Глава 22 
 Общая боль 
— Анвил! Это правда⁈ Ты вчера мелкого отпиздил⁈ — спрашивает ученик в тот день отсутствующий, — И как это было?
— Ну… Не то чтобы я бил слишком си…
— Это было просто ахуенно! — перебивает меня Георгий, — Он аж несколько раз коленом по ебалу ему заехал!
Наверно, столь бурную реакцию вызвало то, что они не ожидали подобного от меня.
Их реакция вызывала приятные чувства. Я наслаждался их разговорами обо мне. Но в то же время чувствовал смутное беспокойство внутри. Ведь я знал, что то, что я сделал, неправильно, хоть и привело к результату, которого… мне хотелось достичь?
… Да. Хоть и не признавался в этом, тогда, где-то в глубине души мне хотелось их признания. Жалкая мечта слабака: чтобы с ним считались. И не важно, будут это люди, которые раньше издевались над ним, или кто-то другой. Но самому себе в этом он, разумеется, не признается.
Не должен я был чувствовать чего-то подобного. Не должен был чувствовать триумф, удовлетворение и радость. Я должен был почувствовать лишь призрение к этим людям, поощряющим насилие. Либо, на худой конец, безразличие к их похвале.
И тогда я действительно чувствовал, как поедает меня совесть. Чувствовал, что должен извиниться перед своим одноклассником. Но что-то не позволяло мне это сделать. Возможно, это были неуверенность в себе и стеснительность.
Буквально через день их обсуждения этого случая поутихли. Но даже после этого никто снова ко мне не лез. В их глазах я поднялся гораздо выше, чем раньше. И это могло быть лишь временно, если бы на следующей неделе жертва моего тогдашнего гнева снова не начал приставать ко мне, видимо, пытаясь реабилитироваться в классе. Я прекрасно видел, как после того случая его начали задирать ещё сильнее прежнего.
— Слушай, — подошёл он ко мне тогда, — А это правда, что сироток в приютах всегда воспитатели трахают? — и без спроса взял со стола мою линейку.
Дети где-то с седьмого класса (а может и раньше) всё время повёрнуты на теме секса. Не удивительно, что он спросил что-то подобное.
В стороне виднелась компашка, нас рассматривающая и угорающая, ждущая дальнейшего развития событий. Точнее весь класс наблюдал за происходящим. И я был уверен: не зависимо от того, кто сейчас победит, проигравшего загнобят сильнее прежнего.
Порой дети очень жестоки.
— Верни, — сведя брови, посмотрел я на него.
Мне всё ещё было его жалко. И тем не менее, мне снова хотелось почувствовать себя на высоте, когда тебя все нахваливают.
Я снова его избил.
— ХА-ХА! АНВИЛ, ДА ТЫ ХОРОШ!
— КАКОЕ ЖЕ ТЫ ЧМО, МЕЛКИЙ!
И был рад свершённому.
Плеск успеха заложил соблазн мирского одобрения, ставя ощущение вины и стыда на царственный трон в существовании.
Страх обретения былого, крайне жалкого положения переполнял разум. Хрупкую душу пронизывали бурлящие вулканы гордости. Торжество закоренило в сердце понимание:
«Если периодически буду его травить…»
Стоя на гребне волны всеобщего одобрения, я не собирался останавливаться.
При каждом смехе сверстников, пронзающим уши, ощущал жгучую радость, возвышающую меня над толпой слабаков, одним из которых на самом деле я и являлся.
Похвала падала на меня, как град розовых лепестков сакуры, и скользила по телу, оставляя сладостно-горький осадок.
Гордость, разливаясь в крови под кожей, создавала иллюзию нашего равенства, делая меня безвольным рабом их ожиданий.