Мир Элайлиона (СИ)

В моей группе, в детском доме, подобного, на сколько я помню, не происходило. Возможно, иногда сироты бывают добрее детей из нормальных семей, не смотря на условия, в которых живут.
Я лишь наблюдал за этим, сам не участвуя. Вступаться и как-либо им помогать не собирался. Да и сам иногда посмеивался над тем, как над ними шутят.
Но всё резко изменилось после того, как в эту же школу пошёл Игорь.
И я познакомил его с Георгием.
Тогда он был несколько стеснительным и неуверенным в себе. Он редко становился инициатором разговора и часто отводил глаза при общении со взрослыми. Ему не нравилось выступать на публике и говорить перед большой аудиторией. Он боялся ошибиться или не найти правильных слов.
После того, как я представил Игоря нашей небольшой компании, с шумом и суетой общаясь друг с другом и смеясь, мы переместились к одному столу в задней части класса.
Наш класс представлял собой небольшое помещение с высокими окнами, у которых были пластиковые рамы и длинная тюль. Если снаружи светит солнце, то оно ярко проникает сквозь окна, создавая яркие лучи света. Однако, из-за этого в местах, куда они попадали, сидеть было невыносимо, потому я предпочитал сидеть у стены, дабы избежать прямого солнечного света.
Парты и стулья в классе деревянные. На стенах класса висят учебные пособия и портреты известных писателей. В центре класса, напротив парт учеников, находится доска с мелом. Учительский стол стоит на переднем крае класса, рядом с доской. В конце класса, за спинами учеников стоят шкафы для хранения учебных материалов и книг, на которых находятся растения. Слева от шкафов находился небольшая дверь, которая ведёт в кабинет нашего логопеда, где она занималась с детьми.
Георгий присел за своё место и заговорил:
— Пизда, конечно, твой брат — лох.
В нашем классе одновременно учились брат и сестра, с разницей в год. Они часто поливали друг друга помоями, что, насколько я знаю, вполне свойственно обычным братьям и сёстрам. Должно быть, поэтому он ожидал услышать согласие с моей стороны или же просто проявлял свою обычную прямолинейность с грубостью.
Но я и Игорь были другими. Брат был крайне неуверенным в себе и редко общался даже со мной, так что я старался защищать его.
В итоге между мной и им завязалась драка… Ну как драка? Хватались друг за друга, царапались, иногда получалось наносить удары. Типичная драка детей. Когда нас разняли, учитель нас отругала и приказным тоном спросила:
— Кто это начал?
Но мы молчали, смотря в пол. На лицах написана напряжённость и недоверие друг к другу. Глаза пожилой учительницы из-за этого сияют яростью.
— Хотите, чтобы я вас к завучу отвела⁈
Мы по-прежнему молчали. С пола я поднял взгляд на учителя, ощутив на себе, как всё её терпение иссякает. Как начинает она говорить громче, переходя на крик.
Именно в этот момент один из мальчиков начал плакать. Это был я.
Тогдашний я, ребёнок, не смог больше справляться с давлением, созданным учительницей. Эмоции вырвались наружу. Я был раздосадован, обескуражен и испуган. Глаза выразили всё эти состояния. Тело задрожало от страха.
Ведь даже тогда я старался угождать старшим. Хотелось слышать от них лишь похвалу, что до этого момента я получал. Впервые с момента моего ухода из родительского дома я стал объектом чьей-то ненависти.
Учительница заметила это и начала говорить мягче, пытаясь успокоить меня, но ничего не получалось. В конечном итоге она просто отправила нас по местам.
После произошедшего Георгий и я за весь день не обмолвились ни словом. Но иногда я замечал направленный на меня его изучающий взгляд.
В тот день я вышел из класса позже всех, а шёл «домой» как можно медленнее, боясь пересечься с ним.
Придя, я рассказал воспитательнице всё, кроме того, что разревелся там.
— Ну, вы ведь ничего друг о друге не рассказали?
Я кивнул.
— Значит, вы всё ещё считаете друг друга друзьями. Вы не хотели, чтобы кого-нибудь из вас наказали.
Но это не правда. Я молчал, потому что не хотел прослыть в классе стукачом и ябедой. И, как мне кажется, Георгий тоже.
 
— Уверена, завтра вы помиритесь.
Когда я вернулся на следующий день в класс, мы так и не заговорил. Позже стало понятно, что весь класс заметно отдалился от меня. Никто не стремился завести со мной разговор. Потом, через несколько дней, надо мной и вовсе начали потешаться. Нельзя было уйти из класса, оставив вещи на столе: они забирали пенал и рюкзак, выбрасывая их в окно, зарисовывали тетради членами и надписями «лох». Со временем и вовсе начали делать всё это прямо на глазах. А я… я помню случай, один из многих, когда я в очередной раз противостоял им.
Снова у меня отбирают мои учебные принадлежности, а я стараюсь их отобрать и толкаю обидчика. Этот толстяк врезается в шкаф за своей спиной, и голосом, полным обиды, кричит:
— ЧТО Я ТЕБЕ ТАКОГО СДЕЛАЛ⁈ ПОЧЕМУ СРАЗУ ЛЕЗЕШЬ С КУЛАКАМИ⁈
Мальчик, тогдашний я, не понимает произошедшего, и просто начинает кричать:
— Ты же первый начал!
— НЕ ВРИ! Я МИМО ПРОХОДИЛ И…
Не выдержав, я прерываю его схватив за шиворот и снова толкнув, ведь ударить человека всегда страшно и уж лучше их отталкивать.
Неожиданно раздаётся крик со стороны учительского стола:
— ЧТО У ВАС ТАМ ПРОИСХОДИТ⁈ — кричит пожилая учительница, до этого проверявшая наши тетради.
От её резкого выкрика мы испуганно вздрагиваем. Я поворачиваюсь, начав пытаться что-то объяснять:
— Это…
Но меня перебивают:
— ЭТО ВСЁ ОН НАЧАЛ! — кричит обидчик, — Я ПРОСТО ПРОХОДИЛ МИМО!
Непонимающе я перевожу взгляд на него. Мой рот разинут, в глубине вскипает злоба.
— Э-это не правда!
Но тут появляется ещё один голос:
— Я всё видел! Это Анвил первый начал! — указывая на меня пальцем.
Мой бывший друг поднялся со своего места, при этом находясь от меня на расстоянии всего в пол метра. Один из тех, кто издевался надо мной… Георгий.
— Н-нет, это…
— Я тоже видел! Всё начал Анвил!
Врали они учителю или нет… я не знаю. Может, они действительно увидели только то, как я толкул. А может, они просто выгораживали своего настоящего друга.
— Я… я не делал этого… — сказал тихо мальчик, тогдашний я, заглушаемый хором обвиняющих его голосов.
Никто не слушает. Сердце ребëнка было на краю пропасти, обнажённое и беззащитное перед вьющимся свинцом обвинений, казавшихся неимоверно тяжёлыми.
И, несмотря на это, я снова пытаюсь оправдаться, но уже громче, чтобы учитель точно услышала:
— Я… Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ! Он забрал мои вещи и…! — закричал я на весь класс, из-за чего сыплющиеся обвинения смолкли. Я поднял взгляд к учительнице в надежде быть услышанным.
Но слова проносятся мимо неё. Вместо этого она отвела взгляд, грубо перебивая ребёнка, уверенная в его виновности. Ребёнка, глаза которого наполнились слезами, и в душе понявшего, что ничто не поможет ему доказать свою невиновность с таким большим количеством голосов против него.
— Пожалуйста… — прошептал он никчёмно, — Поверьте мне…
Увидевшая слёзы учительница смягчается и с угрозой говорит:
— Я не сообщу воспитателям о твоём поведении. Но если это повторится ещё хоть раз — пеняй на себя.
В этот момент чувства обречённости стиснуло грудь, сковав железными цепями его дыхание и надежду.
Ехидные смешки слышаться со всех сторон.
— Пфф… Глист ëбаный, — говорит, смеясь, его бывший друг.
Пропали былые попытки себя защитить. Теперь я просто пытался выхватить из их рук свои вещи, на самом деле, толком не отвечая на издевательства. Во время уроков со всех сторон часто прилетали кусочки стиральных резинок (иногда моих) и поломанных ручек (иногда моих). После того, как кто-то научился стрелять небольшими резинками для плетения из пальцев, полетели и они, что было даже больно. Очень быстро идеальные оценки опустились до троек, за что часто получал выговоры от учителей.
Через пять месяцев с начала издевательств я решился поябедничать во время урока учителю: