Соблазнительный маленький воришка (ЛП)

— Я бы пристрелила его, если бы он так не нравился твоему мужчине.
— Может быть, я даже нравлюсь кому-то еще, — язвит он.
— Может, и нет. Бронкс смотрит в никуда, уставившись на меня. Ты в порядке?
— Они выбили из него все дерьмо. — Мышцы вокруг моего сердца сжимаются, мои легкие работают сверхурочно, все еще требуя немного дополнительного времени для заживления. — Он был без сознания, Би, и они продолжали избивать его. — Как обычно делал его отец.
Гнев, ненависть и чистое гребаное горе угрожают поглотить меня целиком, но я не буду прятаться от этого чувства. Это несправедливо по отношению к нему.
Он никогда не прячется ни от чего из этого.
Руки Дельты находят мои, и она сжимает их, наши глаза встречаются.
— Он знал, что нечто подобное может произойти. Ты ничего не смогла бы сделать.
Мой рот открывается, но прежде, чем я успеваю заговорить, машина замедляет ход и останавливается.
— Вот так, — бормочет Хейз.
Дамиано подлетает вперед, выглядывает в окно, и его лицо мгновенно бледнеет.
— Черт. Он действительно здесь, черт возьми.
— Кто?
Дамиано качает головой, ругаясь себе под нос.
— Дамиано, кто?!
— Энцо. — Его брови сходятся, напряженный взгляд встречается с моим. — Энцо здесь.
Святое. Чертово. Дерьмо.
Басс
Туман в моей голове начинает проясняться, мои конечности весят в десять раз больше, чем должны, пока я пытаюсь стряхнуть остатки лошадиного транквилизатора, которым они накачали мою задницу. Это дерьмо, похоже, является здесь излюбленным оружием, благодаря моей девушке и ее изобретательным способам ускользать из-под ее небольшого тюремного заключения.
Я знаю без помощи щелчка, клацанья, лязга, что я найду, как только открою глаза, и я не разочарован. Толстые плетеные цепи, прикрепленные к серебряным наручникам толщиной в три дюйма, охватывают мои запястья и лодыжки, но он оказался немного изобретательнее меня и пристегнул одну из них и к моей шее. Мы все еще в поместье Грейсон, на этот раз внизу, в тренировочном зале, поэтому он внес эти коррективы в ожидании этого момента, момента, когда он сможет сесть напротив крестьянина, который захватил короля только для того, чтобы в конце концов отпустить его.
Райо Ревено смотрит на меня сверху вниз со стула, в котором он сидит, в его стакане плещется какая-то янтарная жидкость, когда он качает головой из стороны в сторону в типичном для богатого придурка стиле дерьма.
— Если ты не собираешься это пить, вылей. — Мой голос звучит хрипло, рассеченная кожа прилипает от одной губы к другой. Я уверен, что это должно быть больно, но в моей жизни было больше разбитых губ, чем ужинов со стейками, так что, если не считать капли теплой жидкости, стекающей по подбородку, я не показываю никаких признаков того, что меня хорошо отделали.
Но меня избили хорошо. Мои ребра ноют, я почти уверен, что мое левое плечо не на месте, и завтра к этому времени я буду выглядеть как долбанутый далматинец, но нет ничего такого, с чем я не смог бы справиться. Ничего такого, с чем бы я раньше не сталкивался.
Глаза Райо сужаются, и он качает головой, испытывая отвращение к бедному панку, пойманному в ловушку у его ног. Потому что он знает это так же хорошо, как и я … Я тот же самый панк, с которым он познакомился несколько месяцев назад, просто добавьте пригоршню нулей в конце, и мало что изменится. Он все еще ненавидит меня, и я все еще трахаю его дочь. Чего он не знает, так это того, что приковывание меня цепями к земле ничего не изменит, но, бьюсь об заклад, ему самому приятно видеть перед собой окровавленного парня, который одержал верх над неприкасаемым.
Он пристально наблюдает за мной, делая все, что в его силах, чтобы разобрать меня на части, проникнуть в мой мозг одними глазами в надежде выведать какой-нибудь волшебный секрет, который оправдывает то, что он достался такому парню, как я. От подонка, с которым ему не по себе, который недостаточно хорош, чтобы взять за руку его дочь на танцполе, как его сын был недостаточно хорош, чтобы занять место рядом с его сестрой.
 
Я получу свой танец.
Наконец, просидев там, уставившись, черт знает сколько времени, мужчина снова качает головой.
— Скажи мне кое-что, — начинает он.
— Что я получу взамен?
Он приподнимает бровь, как будто ответ должен быть очевиден, но, когда я жду, пока он озвучит его, он фыркает, берет маленький черный пульт дистанционного управления, которого я не заметил, лежащий у него на коленях, и зажимает его между пальцами, положив локоть на край стула, как обычный человек.
— Ты ублюдок в заднице.
Он смотрит мне в глаза, нажимает кнопку, и моя шея загорается, мышцы там сокращаются и растягиваются, прижимаясь к холодному металлу, в то время как мои зубы вибрируют друг о друга. Я прикусываю язык, вкус меди наполняет мой рот. Я не издаю ни единого гребаного звука, приученный терпеть боль, как гребаный мазохист.
Он нажимает другую кнопку, и это дерьмо удваивается, электричество проходит сквозь меня и сотрясает каждую мою конечность, вены на моих руках пульсируют и выступают на моей плоти. В моей груди урчит, низко и протяжно, и затем он смягчается.
Мое тело падает вперед, грудь вздымается, с висков капает пот, просачиваясь туда, где, должно быть, открытая рана, второй соленый укол дает мне понять, что у меня на лбу еще один порез. Капли продолжают скатываться вниз, смешиваясь с засохшей кровью, пока не попадают мне в глаза, и я вынужден быстро моргать, чтобы рассеять туман.
Делая долгий, медленный вдох, я откидываюсь на пятки, плечи опущены, руки повисли, но каким-то чудом левый уголок моего рта приподнимается, когда я этого хочу. Он пытается бороться с этим, но на его лбу появляется странная морщинка. Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, чтобы скрыть это.
— Почему человек, которого я знаю всю свою жизнь, который по собственной воле поклялся защищать мою дочь и служить ей до последнего вздоха, отвернулся от нас из-за какого-то ничтожества, желающего смерти?
— Я не знаю, старик, — замолкаю я, склонив голову набок. — С какой стати, черт возьми, ему это делать?
На этот раз его глаза действительно сужаются. Я знаю, он слышит обвинение в моем тоне, я нарочно добавил туда это дерьмо.
— Ты сам себе не помогаешь, мальчик. Самоуверенное отношение не принесет тебе ничего хорошего. — Он откидывается на спинку стула, снова поднося свой напиток к губам, чтобы сделать небольшой глоток. — Ты уже проиграл, так что мог бы с таким же успехом сказать мне то, что я хочу знать.
От улыбки, которой он меня одаривает, у меня учащается пульс, и я выбираю «открытку», которую он тоже хочет от меня получить.
— Где она? — Спрашиваю я.
Теперь он показывает свои гребаные зубы, довольный.
— Ушла. Туда, куда ты не можешь дотянуться, каким бы ловким ты себя ни считал. Ты все еще просто мальчик, которому еще многому предстоит научиться. Не то чтобы у тебя будет такой шанс, так что говори.
Ушла. Куда-то, куда я не смогу дотянуться.
Я, черт возьми, предупредил его, дал ему шанс продержаться, даже если это было бы с более слабой хваткой, чем он привык. Он провалил мой последний гребаный тест, и он провалил его с треском.
Кивнув, я провожу языком по зубам, пробуя на вкус кровь. Я сплевываю в сторону, медленно возвращая свой взгляд к его глазам.
— Кто-то причинил боль твоей дочери.
Его челюсть дергается от правды.
— И с ним уже разобрались.
— Я, — огрызаюсь я, и его губы кривятся. — Не забывай об этом, черт возьми.
— Ты хочешь гребаный трофей?
— Достался мне один.
Он вскакивает на ноги, рывком поворачиваясь ко мне, теряя самообладание.
— У тебя ничего нет! — Гремит он. — И ты никогда не получишь ее. Тебе повезло, что ты все еще дышишь. Ты думаешь, что можешь вторгнуться на мою гребаную территорию, вытворять то дерьмо, что ты натворил, без последствий?! — Он бьет меня тыльной стороной ладони, как сука, ухмыляясь, когда я держу голову прямо.