"Фантастика 2024-3". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Черт растворился, оставив людям на память привычный серный запах.
– Я не стану вас обвинять и тем более снова бить лицо Тиллю, – обратился к волшебникам парень. – Сделанного не воротишь. Но я хочу домой.
Палваныч нахмурился.
– Стоять, рядовой! Раз нами пользовались, то надо взять плату за аренду. Мы с тобой дорогого стоим. Я много думал насчет сувениров. Кое-что уже подобрал. – Дубовых кивнул на туго забитый заплечный мешок. – В общем, нам с Лавочкиным нужно по золотой гире. Вот чертеж.
Прапорщик протянул Всезнайгелям пергамент.
– Ну, хорошо, – кивнул Иоганн. – Дайте полчаса.
– А мы пока переоденемся в человеческие костюмы, – постановил Дубовых, и россияне покинули колдунов и ведьм.
За окнами раздался дробный топот многочисленных лошадей.
– Что случилось? – спросила Хельга у Тилля.
Колдун выглянул на улицу:
– Ах, да! Король Герхард отправляется домой, в Дриттенкенихрайх. Старина Рамштайнт решил все же не переходить на легальное положение. Ему так удобнее…
Коля и Палваныч переоделись в родную военную форму. Лавочкин оценил внешний вид начальника и произнес:
– Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?
– Ну, обращайся, оборотень в погонах, – пошутил командир.
– По-моему, вы похудели, – сказал солдат. – Вон, как китель висит. Раньше все внатяг было.
– С тобой, блин, не только похудеешь, но и в весе потеряешь, – как всегда, загадочно ответил Палваныч.
Они вернулись в гостиную.
Коля взял за руку фрау Грюне:
– Груня, я не представляю, как смогу без тебя жить там, у себя… Поехали со мной?
– Нет, нельзя мне. Да и стара я для тебя, – прошелестела хранительница и подарила парню волшебный поцелуй. К его прискорбию, последний.
Хельга, сохранявшая неподвижность и оттого похожая на изваяние, вдруг отмерла, стремительно подошла к Палванычу и заключила его в крепкие объятия.
– Душенька моя, не души меня, а? – просипел прапорщик Дубовых.
– Прости, любимый, – зашептала графиня ему в ухо. – Я не могу последовать за тобой, но я буду помнить тебя вечно.
Палваныч расчувствовался, не сдержал слез. Запечатлел на ее губах долгий поцелуй. Отстранился. Сказал:
– Будь ты счастлива, сволочь ненаглядная!
Лавочкин пожал руку Тиллю.
– Хоть вы, господин притворный колдун, и подлюка, – Коля сделал особое ударение на слово «притворный», – но мне было здорово с вами работать.
– Да, вы настоящие друзья, невзирая на то что предатели, – добавил Дубовых. – А теперь открывайте свою воронку.
Воздух в центре комнаты стал темнеть, заворачиваться в зыбкий круг, затем окрасился в сизый цвет.
– Прощайте, – промолвил Тилль Всезнайгель. – Простите, если сможете, и еще раз спасибо.
Эпилог
Прапорщик Дубовых ввалился в Красный уголок и плюхнулся на четвереньки. Золотая гиря, спрятанная в мешок, гулко долбанула по доскам. Хрюкнув, как кабан, Палваныч обвел стены воспаленным взором. Кумачовые плакаты. Окно. За окном – темнота. Рядом – стенд «История нашей части».
Прапорщик присмотрелся:
– Ектыш, номер нашего полка! Дома!
И тут сзади материализовался рядовой Лавочкин, держащий в руке Полковое Знамя. Долговязый парень буквально влетел в помещение, мгновенно среагировал на то, что на пути торчит прапорщик, и побежал, расставив ноги. Дубовых тоже инстинктивно качнулся в сторону, задевая боком левую ногу солдата. Коля выронил Знамя, брякнулся на Палваныча, как на коня, и, стараясь сохранить равновесие, протянул правую руку вперед.
Так они и замерли: прапорщик на четвереньках, а на нем Лавочкин, простирающий длань в сторону выхода из Красного уголка.
– Эй, Николас Долгорукий, – проворчал Дубовых. – Слезай, Хейердалов сын!
Парень соскочил с командира, поднял полковую реликвию. Развернул, поставил на законное место. Прапорщик, кряхтя, встал.
– Колпак плексигласовый там остался, – сказал он.
– Ой, и правда! – Коля всплеснул руками.
– Не дрейфь, салага, у меня на складе есть запасной.
– Павел Иванович, – солдат вдруг перешел на шепот, – а как вы думаете, какой сейчас день и год здесь, у нас-то?..
Палваныч не ответил.
Коля внимательно осмотрел музейную обстановку Красного уголка. О, он помнил эти наглядные пособия наизусть. Все было по-прежнему.
Путешественники прислушались.
За стеной, в огромном кабинете командира полка, шумели офицеры, пронзительно хихикали их жены и гремела музыка.
– Праздник, не иначе, – тихо проговорил Дубовых, отдавая рядовому автомат.
Лавочкин увидел на полу свою фуражку. Подобрал, надел.
– Вот теперь одет по полной форме, – одобрительно сказал прапорщик.
Сквозь басовитый гомон командиров и женский визг до чутких Колиных ушей донесся звук шагов. Лавочкин на всякий случай принял стойку – часовой же все-таки.
В дверях нарисовался дежурный по части. Явно навеселе: фуражка сдвинута набок, самого пошатывает. Солдат поморщился. Он не жаловал любимчика комполка.
– О! Павел Иваныч! А я как раз тебя ищу, – обрадовался дежурный. – «Папа» за тобой послал. Где, говорит, мой старый боевой товарищ по снабжению?
Прапорщик обернулся к рядовому.
– Вот те нате, хрен в томате, здравствуй, рота, Новый год! – радостно продекламировал Дубовых. – Все по-прежнему, Лавочкин!
– Что по-прежнему? – не понял офицер.
– Да нормально все, учил вот салагу военной науке.
– Правильно, – одобрил дежурный. – Кто, если не мы. Только… это… там водка греется.
– Водка?! – Глаза Пауля Повелителя Тьмы вспыхнули адским пламенем.
– Угу.
– Иди, я догоню. До завтра, Николас, – заторопился Палваныч. – Вот, мешочек мой посторожи, завтра заберу. Но, чур, никуда не проваливайся больше. Заруби себе на носу: у меня конкретный план напиться наконец родной российской продукции, так что некому тебя спасать в этот раз будет.
Парень проводил Дубовых взглядом. Снял фуражку, промокнул вспотевший лоб. Топили замечательно. Коля захотел приоткрыть форточку, но за ночным окном несся сплошной поток снежных хлопьев.
Прикоснувшись к Знамени, Лавочкин прошептал:
– Холодной газировочки бы…
Ничего не произошло.
В нашем мире чудес не бывает.
Антон Текшин
Волшебство не вызывает привыкания
0
— …Думаешь, у нас получится?
— Ну, до вечера его точно никто не хватится… Успеем.
— Я не про это.
— Не ссы, прорвёмся! Нужно разобраться во всей этой херне… Четвёртый день, как связи нет! Если он что-то знает, я из него это вытрясу…
Голоса в голове были подобны волнам прибоя — то стремительно приближались, позволяя зацепить целые фразы, то откатывались настолько, что превращались в неразборчивое бормотание. Только они не давали мне расслабиться оконательно и раствориться в мерцающей тишине. А ведь так хотелось…
Однако, впервые за целую бесконечность я почувствовал себя вполне сносно. На троечку с жирным плюсом. Сознание весенним ручейком свободно перетекало с одного образа к другому и никаких плотин на его пути больше не чувствовалось. За что такая благодать?
Я не успел толком сосредоточиться на этом архиважном вопросе, как в руке остро кольнуло и по моим венам заструился настоящий огонь. По крайней мере, чувствовалось это именно так. Организм, который раньше ощущался через пень-колоду, постепенно прогревался изнутри, разнося пламя всё дальше по артериям. Больновато, конечно, но мне не привыкать. И не такое приходилось испытывать.
Интересно, а я теперь смогу писать настоящим напалмом?
Но тут пламя, прокатившись от кончиков ушей до самых пяток, принялось стихать. Я не рассыпался кучкой тлеющих углей, а даже наоборот — почувствовал себя даже лучше прежнего. Теперь в организме почти не ощущалось той липкой дряни, что заставляла меня пугаться собственных мыслей.
Пожалуй, стоит открыть глаза и поискать с их помощью, кому бы за это сказать спасибо.