"Фантастика 2024-3". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Крестьянин проявил вежливость:
– Куда сами едете?
– Ищем сына моего. Младшенького. – Дубовых не стал изобретать свежих легенд. – Заплутал он, бедняга. Шляп… Шлюх…
– Шлюпфриг! – подсказал солдат.
– Точно, он! – подтвердил прапорщик.
– Что же ты, добрый человек, так неудачно сынка назвал? Сам путаешься, – сочувственно покачал головой Гюнтер.
– Слово не «Першинг-2»: вылетит, не перехватишь, – изложил свое видение проблемы Палваныч.
– А вон и наша деревенька, Швахвайзехаузен [14].
Тракт заворачивал вправо, огибая лес, а влево ответвлялась колея сельского необустроенного пути. Она сбегала по пологому склону в низину, где текла маленькая речушка, а на противоположном берегу размещалась скромная группка домов. Десятка полтора. Домики не впечатляли: кривые хлипкие хибары с неухоженными огородами. Воистину, деревенька – швах.
Солнце клонилось к закату. Прапорщик подумал о ночлеге и еще кое о чем.
– А у вас в селении все такие… сообразительные? – спросил он крестьянина.
– Я один из мудрейших, помощник старосты, – приосанился Гюнтер.
– Постой есть?
Мужичок слегка хлопнул ладонью кобылку в лоб. Она остановилась.
Сзади недовольно заворчали какие-то люди, катившие за телегой большую тачку.
– Доставай, – потер руки крестьянин.
– Чего?! – не понял Дубовых.
– Есть!
– Что есть?
– Что обещал.
– Кто?
– Ну, ты! – рассердился мужичок. – Ты же мне сказал, мол, постой, будем есть!
– Тьфу ты, карикатуры клок! – воскликнул Палваныч, бешено зыркая на Колю, дескать, не сметь смеяться. – «Постой» не в смысле «тпру», а в смысле «поспать», понимаешь?
– Да рано еще спать, тем более на дороге… – захлопал округлившимися глазами мужичок.
Дубовых схватился за голову: «Что бы вообразил этот идиот, если бы я объяснил про „есть“ не в смысле „жрать“, а в смысле „иметься“?! Нет, ну полный кретин!..»
– Разрешите, товарищ прапорщик? – встрял Лавочкин.
– Д-давай, – выдавил сквозь зубы пунцовый от злости Палваныч.
– Любезный, – начал Коля, – в вашей деревне найдется место переночевать? Для нас двоих.
– Да, конечно! Хоть у меня оставайтесь!
– Вот и славно, – обрадовался солдат. – Поехали?
– Разумеется! А куда? – спросил Гюнтер.
– Грмрмык!!! – прохрипел Дубовых.
– Чего?
– Товарищ прапорщик имел в виду, что мы должны ехать к вам домой на ночлег, – терпеливо объяснил парень.
– А! – Мужичок дернул лошадку за подбородок, и она потопала к повороту на Швахвайзехаузен. – Но сколь, однако же, ваш спутник емко изъясняется!
– Да, – ухмыльнулся Коля, – товарищ прапорщик был более чем лапидарен.
Почти успокоившийся Палваныч вновь вспыхнул праведным негодованием:
– Как ты сказал?! Я лапидарен?! Да за такие слова морду бить надо!
Всю дорогу до деревеньки Лавочкин отбивался от командирских нападок и растолковывал смысл «непристойного» термина.
К порогу подкатили затемно.
Дом Гюнтера являл собой неучтенное чудо света. Чудо заключалось в том, что такая рухлядь до сих пор не развалилась. Солдат, скептически обозревавший лачугу, решил ни в коем случае не чихать внутри этого гниловатого строения.
У Дубовых хибара тоже вызывала подозрение.
Тем не менее, стоило телеге подъехать к аварийной постройке, и распахнулась хлипкая дверь. Вопреки ожиданиям прапорщика и Коли, она не отлетела прочь от дома, а осталась висеть на ременных петлях.
Из внутреннего полумрака лачуги на свет выплыла круглая селянка мегаматрешечной формы. Лавочкин припомнил, что о таких в родной Рязани говаривали «поперек себя шире». А еще всплыла фраза «кошелка рязанская». Конечно, странно было примерять эти определения на немецкую крестьянку, но уж больно точно она им соответствовала.
Курносая, круглолицая, русая. В безразмерном платье. Босая.
Грозная и хмурая, словно штормовое предупреждение.
Гюнтер сразу вроде бы уменьшился, чуть сдулся. Лицо его превратилось в гротескную извиняющуюся мину. Наверняка такая же возникла у собакоубийцы Герасима, когда он делал свое черное дело.
Селянка всплеснула пухлыми ручищами.
– Вернулся, охламон! – визгливо прохрипела она (ужасный был голос, солдат не удержался и поморщился с непривычки). – А я уж думала, совсем не появишься, муженек.
«Муженек» крестьянка произнесла с особенной издевательской интонацией.
– Здравствуй, умничка моя! – заискивающе поприветствовал супругу Гюнтер. – Ребята, это Петероника. Петероника, это ребята.
– Очень приятно, – поклонился Коля.
– Здравия желаю, – буркнул Палваныч.
– Я выгляжу больной? – придралась к нему хозяйка.
– Нет, когда молчишь. – Дубовых совершил неожиданный юмористический прорыв.
Женщина замолчала, боясь показаться больной.
– А что же мы в дом не заходим? – залебезил Гюнтер. – Милости просим, гостюшки!
Внутреннее убранство было столь же трухлявым, сколь и лачуга снаружи. Старая мебель не раз ремонтировалась, причем ужасно неумело. Нет необходимости в подробном описании обстановки, достаточно упомянуть слово «рухлядь».
Рядового и прапорщика уложили на гору перин, сваленных на полу. После ночи в шалаше такой отбой воспринялся вполне нормально.
Утром их усадили за стол на еле живую скамью. Гости ежесекундно думали, как бы не свалиться с этого слабо упорядоченного набора обломков.
Петероника попыталась собрать угощение. Заботы заключались в беганье от стремного стола к серой печи и беспрерывном кудахтанье: «Что делать?» Габаритная крестьянка ухитрялась ничего не задеть, а любое касание мебели возымело бы разрушительный эффект.
Хозяин, севший напротив Коли и Палваныча, гордо глядел на супругу.
– Все хлопочет, рукодельница… – выдохнул он. – Души в ней не чаю…
Гости переглянулись.
– Эй! – Петероника внезапно застыла, тыкая указательным пальцем в мужа. – Я тебя куда посылала?
– На рынок, – Гюнтер опешил.
– А это… зачем?
– За мукой.
– Привез?
– Н-нет…
– Тогда чем же я стану вас угощать?! – возопила крестьянка.
Она была готова разреветься: затряслась пухлая нижняя губа, лицо исказилось плаксивой гримасой, Петероника вдохнула воздух полной грудью. Коле померещилось, что плотность атмосферы снизилась до критической отметки.
– Отставить рев! – гаркнул Палваныч.
Хозяйка осторожно выпустила воздух из легких.
Дубовых достал флейту и раздал четыре нотки.
– Хавчик наш, крыша ваша, – улыбнулся он.
Гюнтер и Петероника в благоговейном трансе уставились на возникшую из ниоткуда пищу. Через мгновение настроение крестьян резко изменилось. Они пришли в невыразимый ужас.
– Злые духи!!! Вы злые духи!!! – завопили они и ринулись к выходу, ломая на своем пути стул, комод и нечто похожее на кровать.
Глава 5.
Особенности средневековых киллеров, или Страшный суд Линча
Барон Косолаппен сидел на троне и нетерпеливо теребил свой острый нос. Рядом стояли начальник стражи, советник и несколько бойцов.
С минуты на минуту ожидалось прибытие четырех всадников. Услуги их грозной команды стоили не один килограмм золота. Но она работала великолепно. Непогрешимые маги-убийцы соглашались на любой, даже самый сложный заказ и обязательно его выполняли. Народ Дробенланда, Дриттенкенихрайха и Наменлоса судачил о четверке почтительным полушепотом.
Молва величала их Мором, Гладом, Бранью и Смертью. Их никто не видел, точнее, заказчики-то и жертвы лицезрели, но с первых бралась нерушимая клятва о неразглашении, а другие молчали, как убитые. Хотя почему «как»?..
Великолепная четверка имела репутацию всемогущей. Ее окружал ореол таинственности и страха. Эти факторы отлично увеличивали стоимость найма.
Что ж, предстояло наказать поганцев, посягнувших на жизнь барона. В таких делах прижимистый Косолаппен предпочитал не экономить.