Мат

Майкл так и сказал: «Ничего, за все заплатит». Он все понял и с ходу взял верный тон — ни грамма жалости. Сочувствие, понимание — но не жалость. И холодная непреклонность: «Здесь уже не о должности речь. За такие вещи сажают, и сажают надолго». Обещал полную поддержку. И сказал: «Но ты из-за этого не задерживайся. Кто знает, сколько времени они будут раскручиваться. Нам официально до сих пор ничего не сказали. Так что не жди, иди в полицию. Одно дело на следующий день, другое — через два месяца. Только ничего не скрывай. Расскажи им все, что мне рассказал». И снова был этот удивительный взгляд. Такой, что было ясно — он не оставит, он поможет.
Не стоило, пожалуй, после этого так разговаривать с Алексом. Но что поделать, если наткнулся на него сразу после разговора с Майклом. Если бы этот гад не улыбнулся своей змеиной улыбкой и не сказал: «Приятно было работать вместе», может быть, все окончилось бы короткими прощальными кивками. Но после этих полных скрытого яда слов промолчать не вышло. И он сказал. Все сказал. Почти все. Про Майкла и полицию хватило ума промолчать. Но про то что за все придется заплатить — сказал. И про то, что он сожалеет, о том, что при таком количестве голосов Алекс так и не смог победить. И про то, что иногда даже самые хорошие планы не срабатывают. И про ненадежные лодки. (Здесь Алекс даже в лице изменился.) И даже про цивилизованную страну с хорошим судопроизводством. Много чего сказал. Пожалуй, слишком много. Но все равно сомнительно, чтобы он побежал жаловаться первым. Ему-то жаловаться не на что. Его еще позовут. Вот так тебе, вот так тебе, за все сполна заплатишь ты…
В зеркале мелькнула черная точка. О, не совсем, значит, отстал. Упорный. А мы еще нажмем… Справа в покоящейся далеко внизу массе воды блеснуло солнце. Теперь оно было совсем не таким, как в тот день. Не злобно выжигающее глаза мириадами осколков, а безмятежно протянувшееся через воду длинной, мягко светящейся полосой. Никогда не видел еще таких обрывов над озерами. Над морем — да, но не над озером. Красиво… Теперь, конечно, все красиво. После неверия, после слабости, после моментов тщедушия. Курс и в самом деле оказался полезным. Хотя совсем не в том, в чем должен был стать полезным по мысли его создателей.
На этом курсе закончилось щенячье детство. Здесь впервые за двадцать семь лет довелось столкнуться с реальной жизнью — грубой, жестокой и равнодушной. Сначала эта реальная жизнь своими железными кулаками сбила с ног, швырнула на землю, в вонь, в грязь — туда, где только слабость и позор, перемешанные с малодушием. Но прошло два дня, и, несмотря на страх, он смог подняться оттуда — из этой липкой холодной грязи. Он до последней минуты не знал, сможет ли пойти на это, но когда пришло время выбирать, время действовать, он не струсил. И теперь знает, на что способен. Спасибо, конечно, Майклу. Без него, скорее всего, подняться бы не удалось. Без его слов, без его твердого спокойствия, без «Привыкнешь выживать…».
А все правила теперь можно было заменить одним. Три слова без названия: будь верен себе. Вот и вся премудрость. Внутри тебя есть нечто, постоянно измеряющее твои поступки по неизвестной, неуловимой шкале. И ты всегда знаешь, сможешь ли ты спать спокойно после поступка. Надо жить так, чтобы не было стыдно, так, чтобы можно было всегда открыто взглянуть своему отражению в глаза. Иначе — вообще незачем жить. И все, совершенно все, любая ситуация, любая проблема укладывается в эти три слова. Как уложилось короткое решающее мгновение там в конференц-зале…
В зеркале возник выныривающий из-за поворота черный автомобиль. Возник — и оказался неожиданно близко. Догнал, — с удивлением подумал Алан. — И когда он успел? Настырный. Теперь будем в паре ехать — сплошные повороты сейчас. И обрыв сбоку. Однако автомобиль оказался наивным. Он резко прибавил ходу и вдруг мгновенно надвинулся. Дурак, что ли? — подумал Алан. — Куда ты так резво? Не видишь, какая дорога? Ладно, хочешь в мой бампер смотреть — на здоровье.
 
Он плавно ввел машину в очередной поворот, наслаждаясь скоростью. Надо бы, конечно, притормозить. Знак только что просил ехать ровно в два раз медленнее. Но полиции здесь обосноваться негде, а так, со свистом веселее. Вот так тебе, вот так тебе, за все, за все заплатишь ты… Куда это он? Черный автомобиль, видимо, куда-то очень торопился — он вдруг дернулся и уверенно вышел на встречную полосу, проигнорировав непрерывную белую линию. Здесь обгонять?! С ума он, что ли, сошел? А если навстречу кто-нибудь выскочит? Вот ведь придурок. Алан с раздражением начал нехотя притормаживать, хотя делать это на повороте было не очень удобно. Автомобиль ждать, однако, не захотел. Он хищным скачком продвинулся ближе и встал рядом, словно солдат в строй.
И тогда Алан увидел лицо человека за рулем. Каменное, спокойное и равнодушное. Почему-то раньше он даже не пытался рассмотреть водителя. Человек неторопливо повернул голову, а затем — рывком — руль. Черная сверкающая стена резко придвинулась почти вплотную; Алан не успев ни о чем подумать, увел руль вправо, попытался нажать на тормоз — и понял, что уже не контролирует машину. Шатнулась навстречу низкая стальная полоса ограждения, из-под колес метнулся и полоснул по нервам пронзительный скрипящий звук. Мелодия в голове взвизгнула и остановилась. И солнце вновь, как в тот день, разлетелось на тысячи сверкающих игл…
Минуту-другую Кларк потухшим взглядом смотрел на закрывшуюся за Эдом дверь. Затем пододвинул к себе телефон.
— Да, — без приветствий сказал он минуту спустя, — все именно так. Гениальная липа. Спасибо Эду.
Трубка что-то возмущенно буркнула в ответ.
— Ну, дурак, что делать, — вздохнул Кларк. — Переспал с этой куклой, а этот как-то узнал. Что?.. Нет, ума не приложу как. Да какая теперь разница. Узнал — и сразу в бараний рог скрутил.
Из трубки донеслось властное недоумение. Кларк снова вздохнул.
— Эд и сделал. Бланк, качество — все как положено. Главное, он ему приказал все зарплаты туда вписать. Эд утверждает, что возражал, но безуспешно. Железная получилась бумага, я бы сам поверил.
При этом известии трубка разразилась яростным клокотанием.
— Ну, какой там саботаж, — устало сказал Кларк, когда клокотание утихло. — Справимся, объясним. Они же могли и сами друг другу рассказать. Скажем, что дурак уволен… Разумеется, придется уволить… А? И с этим разберемся. Что мы, базу не подведем? Я вам за полчаса речь настрочу. И все у вас будет в соответствии. Надо только оперативно действовать, чтобы они это услышали от нас, а не от них. И, по крайней мере, о посягательствах Эда беспокоиться не надо. Там все было по полной программе и по обоюдному согласию. Я его знаю. Дурак, но никак не маньяк.
Трубка более-менее успокоилась и принялась давать указания.
— Это все ерунда, — непочтительно сказал Кларк, когда поток указаний иссяк. — Это мы сделаем. А вот он… Вот где проблема. Мы же знаем, что у нас победить нельзя. Это — факт. Нормальный человек здесь победить не может. Да и талантливый тоже. На том стоим. А он победил. Только не у нас, понимаете? Не у нас, а нас. Нас самих.
Окончательно успокоившаяся трубка авторитетно высказалась. Кларк покачал головой.
— Эд здесь ни при чем. Документ, шантаж, Эдова глупость — это все частности. Не было бы Эда, он бы другой способ нашел. Вы бы видели, как они на него смотрели под конец. Как этот мальчик на него смотрел. Я такие взгляды только в кинохрониках встречал. За пять дней довести до такого состояния десяток незнакомых незаурядных людей даже талантливому человеку не под силу. И еще этот разговор со мной… Вот в чем проблема. А не в Эде. Вот вы хотя бы об этом подумайте: он себе поехал домой, будучи первым победителем за всю нашу историю. А все остальные разъехались с промытыми мозгами и ожидая черт знает какие сокровища. Мне даже представить сложно их реакцию, когда они узнают, что им ничего особенного не светит и светить не может. Они ведь догадаются, что это расстарался кто-то из их коллег. Но и тогда, я уверен, и тогда половине из них даже не придет в голову подозревать Майкла. Вы себе даже близко не представляете, что он с ними сделал за эти пять дней.